Д. Ф. Сафонов из далёкого прошлого icon

Д. Ф. Сафонов из далёкого прошлого



НазваниеД. Ф. Сафонов из далёкого прошлого
страница1/7
Дата конвертации17.09.2012
Размер1.28 Mb.
ТипДокументы
источник
  1   2   3   4   5   6   7






Д.Ф. Сафонов


ИЗ ДАЛЁКОГО

ПРОШЛОГО

(ХРОНИКА ВПЕРЕМЕШКУ С РАЗМЫШЛЕНИЯМИ)

-------------------

Прошлое следует помнить хотя бы ради того, чтобы не повторять его ошибок. О настоящем же и будущем надо думать, чтобы сделать их лучше прошлого. В этом, собственно, и состоит суть человеческого прогресса в самом широком его смысле.

(Автор – сама Жизнь).


САМИЗДАТ

2011


О Г Л А В Л Е Н И Е


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Наш хутор и его обитатели .............2

Х о з я й с т в о ....................................... 5

Вспомнил и лица, давно позабытые ....... 29

Яков Филиппович и Ольга Михайловна

САФОНОВЫ ............................................ 30

РОДИТЕЛИ – Фёдор Яковлевич и

Екатерина Ефимовна САФОНОВЫ .........56

Дядя Сима и тётя Дуся .......................... 71

Тётя Катя и её муж Фёдор Данилович

БОЛДУЕВЫ ............................................. 81

Михаил Яковлевич САФОНОВ ................ 91

П а н т е л е и ч ......................................102

З а х а р о в н а .....................................110

«Волосок»………………………………………..117


^ ГЛАВА ВТОРАЯ


Путешествие в детство…………………… 123


Глава первая


НАШ ХУТОР И ЕГО ОБИТАТЕЛИ


ПРЕДИСЛОВИЕ


В детстве и ранней юности я редко задумывался, если вообще задумывался о своём и, тем более, о чужом или безличном прошлом - оно меня совсем не интересовало. К тому же и прошлого, как такового, у меня в те годы было не так уж много. Мне представлялось более важным то, что происходило со мной в данный конкретный момент моего бытия, и особенно то, как будет складываться моя жизнь в будущем, кем я стану, какая мне выпадет судьба, когда вырасту. Позднее, где-то в среднем и особенно в пожилом возрасте, я стал чаще оборачиваться в сторону того, что уже прошло. И чем дольше я жил, тем роднее оно мне представлялось, моё прошлое: мне казалось, что с ним уходит какая-то частица и меня самого, моей человеческой сути. И уходит от меня навсегда, всё дальше и дальше, как вода в реке, в которую я однажды окунулся. И от этого мне становилось как-то грустно.

А уж когда я оказался на так называемом заслуженном отдыхе и времени для размышлений стало у меня значительно больше, чем раньше, прошлое в моих раздумьях заняло чуть ли ни главное место. Да это и понятно, ведь будущего у меня, даже при самом благоприятном раскладе, оставалось не так уж много, да и загадочность свою оно утратило, стало почти прозрачным, предсказуемым.

Что же касается настоящего, так оно и того проще – тут, можно сказать, всё расписано по часам: сделать то, туда-то сходить, не забыть с кем-то встретиться и, конечно, поспать. Так что ни о настоящем, ни о будущем с раздумьями особенно не размахнешься. Остаётся только прошлое, как единственная и неотъемлемая моя собственность, мой капитал. Вот им-то, своим капиталом, хочется распорядиться так, чтобы не получилось «как всегда».

И тут же всплывает вопрос: а что, собственно, ценного видится мне в этом прошлом и как я хотел бы использовать его? Отвечаю: ценность его, прежде всего, в том, что с ним, с прошлым, можно сравнивать настоящее, что позволяет отчетливо увидеть и понять, куда мы движемся, в каком направлении развивается наша цивилизация – к лучшему или худшему, к деградации. Это своего рода «планка», от которой мы измеряем и наши успехи, и наши протори. Кроме того, иметь более или менее полное представление о своём прошлом не только полезно, но абсолютно необходимо, и к этому стремится любая нация, любое сообщество, желающее сохранить себя, выжить, а ещё лучше – прочнее укрепиться в современных, не всегда простых, мировых условиях. Это же их и с т о р и я, а с нею надо обращаться бережно, сохранять её и уберегать от всякого рода вольных или невольных искажений, а тем более, от сознательных фальсификаций и подделок. А история, как известно, зиждется на тех сведениях и фактах, какие имели место в прошлом и сохранились в летописях и других документах, в нашей памяти. Вот и мне захотелось внести свою лепту в этот общий котел: рассказать о том, что за люди жили в моё время, как они жили, какие проблемы их волновали или занимали, к чему они стремились, о чём мечтали. Короче говоря, об их образе жизни. Хочется более рационально использовать то, что, возможно, только мне известно, иначе это выглядело бы какой-то бесхозяйственностью, с чем свойственная мне крестьянская рачительность ну никак не может смириться. Пусть эти сведения будут далеко не полными, разрозненными, а может, и не такими уж важными, но думаю, что и они могут пригодиться. Ведь большая часть истории и формируется из таких вот осколочков, кропотливо добываемых следопытами.

Захотелось записать хотя бы некоторые моменты или эпизоды, какие запомнились мне из тех далёких лет, которые я прожил, а может, и некоторые зарисовки сделать. К примеру, о нашем хуторе, давно уже без следа исчезнувшем с лица земли, но когда-то существовавшем и даже процветавшем в кубанских степях, и о жизни его обитателей. Насколько мне известно, никого из них в живых уже не осталось, и теперь вся ответственность за достоверную летопись лежит на мне - единственном еще уцелевшем свидетеле. Хотелось бы донести её до потомков, как лампаду, не расплескав.


ХОЗЯЙСТВО


В русском языке слово “хутор” употребляется в довольно широком диапазоне, отчего и смысл его воспринимается по-разному, не однозначно. В одном случае считается, что это “обособленный земельный участок с усадьбой владельца”, в другом - применяют это слово к названию поселения из нескольких, а то и многих сельскохозяйственных дворов. А в толковом словаре Даля говорится, что хутор – это “отдельная изба с ухожами, со скотом и сельским хозяйством”. Под “ухожами”, видимо, разумеются разные постройки подсобного назначения. Так вот именно это, далевское определение, пожалуй, больше всего подходит для обозначения нашего хутора, где я, моя старшая сестра Нина (а по метрикам – Неонила) и два наших младших брата, Александр и Павел, родились и провели свое детство.

Хутор наш стоял в кубанской степи особняком, примерно, в 7-8 верстах от казачьей станицы Ольгинской и в 120 верстах от областного центра, города Екатеринодара, подаренного казакам за какие-то военные заслуги императрицей Екатериной Второй. А после установления на Кубани советской власти город переименовали в Краснодар. Получилось, что на этот раз уже “красные” переподарили его казакам!

Вокруг хутора во все стороны до самого горизонта простирались бескрайние просторы с вкраплёнными в них там и сям такими же, как и наш, хуторами. Впрочем, не совсем такими. Многие хутора наших ближних и дальних соседей – Лохвицких, Хлевовых, Шульги, Колесниковых и некоторых других – буквально утопали в зелени садов и декоративных деревьев, и поэтому выглядели внешне как благоустроенные, зажиточные имения, хотя по своим достаткам, наверное, мало чем отличались от нашего хутора. Наш же выглядел, прямо скажу, неказисто – каким-то серым, скучным и неухоженным из-за того, что в нём не было никакого сада, если не считать разбросанных за хатой с десяток хилых вишневых и жерделевых деревьев, да нескольких акаций, что резко отличало наш хутор от соседских в худшую сторону. Такое положение, возможно, объяснялось тем, что владения нашего деда и его сыновей располагались большей частью на чужой, арендованной у землевладельца Алахвердова (надо же, запомнилось!) земле, так как своей у них было мало. А, может, потому, что у деда и его старшего сына, моего отца, - учившиеся в те годы вдали от хутора младшие сыновья в счёт пока не шли - просто не было “вкуса” к садоводству, они вкладывали все свои силы и умение в выращивание зерновых культур и в животноводство, а разведение сада, палисадников, а, тем более, декоративных насаждений, и уход за ними считали не достойным настоящего хлебороба “баловством”, отвлекающим его от главного дела. Я склонен думать, что именно этому обстоятельству мы обязаны были “голым” видом нашего хутора.

А как же этот хутор появился на Кубани, откуда он взялся? Ведь к казачьему сословию мы никакого отношения не имели и были среди них чем-то вроде чужеродного тела. И называли на Кубани таких людей “городовиками”, как будто они появились из какого-то города. Слово это, как я себе сейчас представляю, произошло от первоначального “иногородний”, то есть человек иного рода, а на слух оно воспринималось совсем по-иному. И все же, откуда они взялись, эти “городовики”?

Деда моего с его братьями привез на плодородные земли Кубани из Тамбовской губернии их родитель, Филипп Захарович Сафонов, родившийся еще при крепостном праве. Да и сам он, скорее всего, был крепостным, хотя точно не знаю. Произошло это переселение где-то вскоре после отмены крепостного права. Поначалу большая семья Филиппа Захаровича обосновалась в станице Костромской, Лабинского района, расположенного в предгорной части Кубанской области. Им выделили там, как значится в составленном В.С.Сазоновым «Кубано-черноморском земледельческом сборнике. Екатеринодар, 1910г.», 7 десятин земли. Для большой семьи такого надела, конечно, недостаточно, чтобы наладить рентабельное хозяйство. Поэтому вскоре после смерти Филиппа Захаровича (где-то в начале 20-го века) его наиболее предприимчивые сыновья, Фирс и Яков, переселились на север области, ближе к Азовскому морю, в район станицы Ольгинской, где им нарезали вполне приличные земельные участки, на которых можно было развернуться: Фирсу, как старшему, 47 десятин в 7-8 верстах по одну сторону от станицы, а Якову на таком же, примерно, расстоянии от неё, но по другую сторону, 42 десятины. В этих местах и обосновались новосёлы. И дела у них пошли неплохо.

Судя по рассказам взрослых, хозяйство наше непосредственно перед первой мировой войной было вполне рентабельным, так как не только кормило семью, но оставалось кое-что и для продажи. В таком же, примерно, положении находились и хозяйства других хуторян, наших соседей. Все они, можно сказать, процветали. И просуществовали не только до Октябрьской революции 1917-го года, но значительное время и при ней, несмотря ни на какие продразверстки, отбиравшие у хуторян «все излишки», и жесточайшие продналоги, мало чем отличавшиеся от продразверстки. Но устояли. А после провозглашения «новой экономической политики» (НЭП), как переболевший тифом человек, еще с большим азартом взялись за свое хлеборобское дело. Хуторяне не только значительно расширяли свои наделы за счет арендуемых и прикупаемых земель, в чем активно помогали им созданные в то время «крестьянские банки», но обзаводились на коллективных началах паровыми молотилками, тракторами и другой передовой техникой, что превратило их хозяйства в весьма эффективные сельскохозяйственные предприятия зернового и животноводческого профиля.

Но азарта этого хватило не надолго: начавшаяся в конце 20-х годов кампания по «сплошной коллективизации» в сельском хозяйстве проводилась с такими перегибами и извращениями, что никакие хутора уже не в силах были устоять. И начали они разваливаться, прекращать свое существование. Такая же судьба постигла и наш хутор.

---------------------

Ну, а теперь подробнее о том, что представляли собой кубанские хутора и, в частности, наш, сафоновский, какая была там жизнь, какие люди обитали на хуторе. Тема эта для меня отнюдь не абстрактная, ведь именно там, на одном из этих хуторов родился я, моя сестра и мои братья. Там же провели мы и свое раннее детство. Да и теперешним моим родичам, полагаю, невредно будет узнать, откуда идут корни их рода, какого они происхождения. Других таких источников они вряд ли найдут.


Выглядел наш хутор, как уже было отмечено выше, далеко не привлекательно – без сада, без бросающихся в глаза сооружений, каким-то серым и скучным. Не было даже ни одного такого дерева, в тени которого можно было бы спрятаться и отдохнуть, попить чаю или пообедать в жаркий летний день – всё это делалось на теневой стороне хаты или амбара, как самых высоких строений в нашем подворье. И что самое странное – на хуторе не было не только бани, но даже определенного места, где можно было бы помыться, не рискуя оказаться в чьём-нибудь поле зрения. Мылись там, где удавалось найти для этого более или менее «подходящее» место: кто в конюшне, закрыв двери на крючок, кто в телятнике или кузнице, а в теплое время года – на открытом воздухе - за скотным двором или за стогом соломы. Брали с собой два ведра воды – одно с горячей, а другое с холодной, - мыло, мочалку и уходили в облюбованное место. Женщины обычно вдвоём, видимо, чтоб не так страшно было. И ни у кого, похоже, не возникала мысль о дикости этого первобытного пережитка. Да и откуда ей было взяться, такой мысли, если даже в станицах, служивших для хуторян «источником культуры», примерно так же смотрели на «банную» проблему, она и там считалась второстепенной - мылись, где придётся. Мне что-то не запомнилось, были ли в станицах общественные бани, возможно, и такой «роскоши» не было. И объяснялось это, по-моему, благоприятными климатическими условиями – ведь в Сибири или на Урале, где эти условия значительно отличаются от кубанских в худшую сторону, почти в каждом дворе, независимо от достатка, баня сооружалась чуть ли ни одновременно с жильем.

Только дед с бабкой пользовались привилегией в банном деле и проводили эту процедуру на кухне, стоявшей особняком от хаты. Для этого грели в котле или больших чугунах воду, накаляли до предела русскую печь, а предварительно завешивали все окна одеялами, “чтоб тепло не уходило и чтоб никто не подглядывал”. Банная процедура длилась долго, несколько часов. В это время для нас, пацанов, наступала полная свобода: творили, что хотели, так как знали, что дед с ремнем или палкой не появится, ему было не до нас.

Ближе к концу банной процедуры кухарка Фроська или нянька Аришка заносили в кухонные сенцы и ставили там на стол огромный жбан хлебного кваса и только что вскипевший самовар со всеми припасами для чаепития, являвшегося непременным завершением банного ритуала. Выходили дед с бабкой оттуда распаренными и утомлёнными, и сразу же удалялись к себе в комнату отдыхать.

Впрочем, и нас, пацанов, мыли на кухне в большом деревянном корыте, в котором обычно стирали бельё. Делалось это кухаркой или нянькой прилюдно, кухня на это время “не отключалась”.

А если прибавить к этой “безбанной” картине еще и такое, что в туалет надо было ходить во двор в стоявший на отшибе нужник (и зимой!), а по вечерам все обитатели хутора ютились в столовой или на кухне, занимаясь всеми своими делами (включая чтение) при скудном свете керосиновых ламп (по одной в столовой и на кухне, а в других комнатах - только ночники или “каганцы”), то нетрудно составить представление об общем культурном уровне жизни на хуторе, даже “зажиточном”. Вот почему у меня, еще несмышлёныша, повидавшего всего лишь как живут в казачьей станице, уже в раннем детстве появилось какое-то “отторжение” от хуторской жизни. И, видимо, не зря пытался я тогда убегать из хутора, да смелости не хватило, был еще слишком мал.

Большинство построек хутора, в том числе и жилой дом, называвшийся хатой, были из самана - самодельных блоков, размером, примерно, 40х25х15см., изготавливаемых из смеси земли, глины и соломы. Из этих блоков, высушенных на солнце и скрепляемых глиняным раствором с какими-то добавками, возводились стены, а кровля - из камыша или соломы. Исключением были амбар, построенный из добротных деревянных брусьев и крытый оцинкованным железом, где хранились продовольственное зерно, мука и крупы; и амбарчик для овса, ячменя, отрубей и других кормов для разной живности - тоже деревянный, но не такой фундаментальный, и крытый не оцинкованной, а простой жестью; а также кузница (мы называли ее кузней), сооруженная из разных "не горящих" материалов, крытая бесформенными кусками ржавого железа. Ну и, конечно, хата и стоявшая особняком кухня были покрыты темно-оранжевой черепицей, что заметно выделяло их среди других серых построек.

Все строения, включая конюшню, скотный двор и помещение для птиц (курятник), располагались по окружности, образуя внутри довольно просторный двор, диаметром, примерно, в 40-50 метров, покрытый стелющейся по земле плотной многолетней травой, неизвестного мне рода. Знаю только, что называлась она шпарышем и была очень приятной для того, чтобы поваляться на ней, а то и подремать где-нибудь в тенёчке. И домашняя птица питалась ею, щипала.

В одной стороне двора, поближе к конюшне, был вырыт колодец, оборудованный деревянным срубом и "журавлем" - приспособлением для подъема закрепленной на нём большой бадьи. Рядом со срубом стояли всегда наполненные водой огромное "буто"/чан/ и пара небольших кадушек, а также длинное корыто для водопоя животных. Свинарник и помещение для овец были вынесены за пределы двора, видимо, из-за исходившего от них устойчивого неприятного запаха. Сразу же за конюшней находился огород, где выращивались всевозможные овощи и зеленные культуры.

На моей памяти в хозяйстве было штук пять лошадей, две пары волов – мы называли их быками - и четыре или пять коров, не считая телят, штук 5-6 свиней, приносивших ежегодно кучу поросят, около десятка породистых овец и коз, также не оставлявших нас без своего приплода. И большое количество разной домашней птицы, начиная от кур, индеек и гусей, и кончая утками и цесарками. И все они неслись, обеспечивая жителей хутора свежими яйцами почти круглый год. А еще кролики, которые не только давали нам мясо, но и шкурки. Дед их сам обрабатывал – сначала долго «квасил» в стоявшем во дворе чане, от которого исходил препротивный стойкий запах, а затем, приведя в полутоварный вид, сдавал куда-то в станице для окончательной доводки. Из этих шкурок заказывал у знакомого мастера для всего хуторского «населения» шапки, варежки, пальтишки и муфты для женщин. Остававшиеся шкурки пускал в продажу через каких-то посредников, сам торговлей не занимался. Стригли овец - они у нас были породистые, тонкошерстные - и сдавали шерсть в какую-то артель в станице, а взамен получали пряжу, из которой все женщины, включая бабку, зимой вязали чулки, носки, шарфы, кофты, юбки, береты и другие полезные вещи.

Были в нашем хозяйстве и пчелы, правда, немного, не больше десятка ульев. Дед завёл их, как рассказывали, отчасти ради экономии сахара, но также в надежде использовать пчёл для лечения постоянно донимавших его болей в пояснице (радикулита). И использовал он лечебные способности пчёл довольно оригинально, по подсказке одного из своих тамбовских земляков, случайно забредшего на хутор. Брал небольшую кадушку, смазывал её днище внутри каким-то неприятным для пчел раствором, отлавливал и запускал в неё с полсотни пчёл, накрывал кадушку намоченной в том же растворе мешковиной и уносил её в кузницу. А там, закрыв на крючок дверь, снимал с кадушки мешковину и быстро садился голой попой на кадушку как можно плотнее, чтобы задыхающиеся там от раствора пчелы не могли из неё выбраться. Сидел и ждал, когда они начнут его “лечить” т.е. жалить. Ждать себя долго пчёлы не заставляли, и... лечебная процедура вскоре начиналась. Как дед воспринимал эту процедуру и как вёл себя в это время - об этом можно только догадываться - в загашниках моей памяти никаких достоверных данных на этот счёт не сохранилось. Запомнилось только, что однажды дед так переусердствовал в своём лечении, что с ним случилось что-то вроде сердечного приступа, и дядя Сима еле дотащил его, обессилившего, из кузницы до хаты. Но и этот печальный случай не заставил деда отказаться от своих лечебных экспериментов, он и потом продолжал заниматься ими, разве что не так свирепо.

Лечебные методы деда никого на хуторе особенно не удивляли, там и без этого широко практиковались всевозможные народные средства, подчас не менее острые, чем “пчелиное”, основой которых служили картошка во всех её видах, крапива, листья лопуха, бузина, подорожник и всякие настои из имевшихся под рукой трав и корней. К “научной” медицине прибегали редко и “фершала” (фельдшера) приглашали разве только для того, чтобы “пустить кровь” бабке или деду от каких-то недугов. Из лекарств покупали, насколько помнится, только йод, касторку и камфорное масло (от часто случавшейся у детей золотухи). Самым ходовым из них был йод – его применяли буквально от всех болезней, обильно смазывая им те места, где ощущалась боль, включая голову, живот и поясницу. От простуды верным средством считались “банки”, ставить которые особенно ловко умела кухарка Ефросинья, да навещавшая нас нередко Васильевна, повитуха из станицы Ольгинской.

Впрочем, и болели обитатели хутора не так часто. И уж, конечно, ни о каких гипертониях, стенокардиях или нервных стрессах, ставших особенно модными в теперешнее время, мы тогда и не слышали. Главной болезнью была простуда, а от неё избавлялись запросто. Если, разумеется, не считать заносимые откуда-то время от времени инфекционные болезни, вроде испанки или тифа, от которых умерли мои родители.

В семье работали все без исключения, в том числе и дети, сидеть без дела считалось недопустимым. Даже самому малому, Павлу, дед с бабкой всегда находили дело: то позвать кого-нибудь, то принести что-нибудь, а иногда кое-что и посерьёзнее, например, посмотреть за котом, чтобы он не стащил чего-нибудь со стола. Поднимали нас по утрам рано, разлёживаться в постелях не давали, это считалось вредным. Прижившийся у нас с незапамятных для меня времён, не знаю, откуда взявшийся мальчуган Ванюшка, моего примерно возраста, к этому времени уже успевал “поснедать” и отправиться с крупной скотиной, овцами и козами на толоку (пастбище). Телят с ним не отпускали, чтобы дать возможность коровам за день нагулять молока.

Телята оставались на моём попечении: надо было вывести их на какую-нибудь лужайку радом с хутором, привязать там каждого “на длинный повод” к колышку и время от времени посматривать, чтобы никто из них не запутался в этом “поводе”. А если были маленькие, не умевшие еще щипать траву, то приносить им в какой-нибудь посуде молочка. На среднего брата, Шурку, как правило, ложилась забота о птице - гусях и индюках с индейками: корм для себя они сами находили, надо было только смотреть, чтобы птица не лезла туда, где ей быть не положено. Самыми непоседливыми и вредными в этом отношении были гуси, они, казалось, только и думали о том, чтобы забраться в какое-нибудь запретное для них место и нашкодить там, а начнешь их прогонять оттуда, так еще и пощипать норовят, особенно гусаки. Шурка всячески изощрялся, чтобы переложить хотя бы часть заботы об этих тварях на меня или Павла. Тут он не скупился и готов был расплачиваться за это с нами чем угодно, чаще всего “чуханками” - обещанием почесать спину, когда будем укладываться в постель: все мы, дети, любили почесаться.

Мне, как старшему из детей, кроме заботы о телятах, часто приходилось выполнять и другую, более ответственную работу: то сходить с каким-нибудь поручением в соседний хутор, к Хлевовым, то помочь деду заготавливать дратву, вправлять в неё щетину – он чинил и шил обувь для всех непривередливых обитателей хутора, но плохо видел. А то поехать с бабкой “за кучера” к кому-нибудь из соседей.

Осенью после уборки урожая начиналась активная заготовка продуктов на зиму: солили и мариновали различные овощи, заквашивали в нескольких больших бочках капусту с кавунами /арбузами/, яблоками и сливами. Последними снабжали нас наши добрые соседи Хлевовые. Дед в это время резал свиней и другую домашнюю живность, солил и коптил окорока, а также закупаемую на станичном рынке по оптовой цене сулу /судак/. Свиные кишки сдавались на кухню, где женщины делали из них замечательные колбасы. Мне и теперь кажется, что с тех пор я никогда не ел таких вкусных колбас и ветчины, какие готовились у нас на хуторе. Наружные карнизы амбаров и конюшни осенью были буквально увешаны доводимыми дедом до нужной кондиции окороками, сулой и вяленой свининой. Для нас, детей, это время было, пожалуй, самым лучшим сезоном года: нежные кочерыжки от капусты, яблоки, сливы, кавуны, дыни, не говоря уже о вкусных колбасах и наваристых супах с гусиными лапками - всего было навалом, ели, сколько хотелось, от живота.

И, конечно же, заготовка молочных продуктов - сливочного масла, сметаны, домашних сыров типа теперешнего адыгейского. Эта отрасль нашего хуторского хозяйства была, как мне кажется, поставлена наиболее образцово. У нас был сепаратор, позволявший рационально использовать молоко, которым обильно снабжали нас наши племенные буренки. Делались не только масло и сметана, но различные закваски типа нашей сегодняшней ряженки, но только намного гуще и вкуснее, сливки, варенцы, творог и какие-то еще очень вкусные вещи, сейчас я уже не помню, как они назывались.

А птицу и кроликов резали круглый год по мере надобности. Так что всего этого добра вполне хватало нам для прокорма, не прибегая ни к каким закупкам на стороне, если не считать чая, сахара и некоторых экзотических продуктов, таких как инжиры, апельсины или лимоны, которые бабка почему-то называла алимонами, видимо, по аналогии с апельсинами. Сахар покупали обычно целыми "головами" - большие конусообразные слитки весом, примерно, около 5-6 кг., завернутые в плотную бумагу, с наружной стороны синюю, а с внутренней белую. Дед усаживался с этой "головой" за большим обеденным столом, раскалывал её молотком на крупные куски, а эти куски специальными щипчиками дробил потом на мелкие кусочки, которыми наполнялась большая стеклянная сахарница. Этим занимался только дед и никто другой, и занятие это он превращал в некое священнодействие, за которым мы, дети, наблюдали с большим интересом. По окончании этой процедуры дед тщательно "сгортал" со стола все крошки в ладонь и ссыпал всё это в ту же сахарницу. Думаю, что одно только наблюдение за таким действом деда могло бы привить нам, детям, любовь к бережливости и аккуратности, но не знаю, пошло ли оно нам на пользу.

Все продовольственные заготовки хранились частично в кухонной кладовке, но в основном в погребе, находившемся во дворе между хатой и кухней. Это было фундаментальное сооружение, похожее на небольшой приземистый домик с двускатной земляной крышей, невысокими, с полметра, саманными стенами и двумя фронтонами, в которые были вделаны небольшие застеклённые окна. Вырытая в этом помещении глубокая яма, метра в два, не меньше, была накрыта толстым настилом, а в нём - квадратный лаз с лестницей, ведущей в хранилище. Там, на закрепленных вдоль стен полках и хранились все скоропортящиеся продукты. Всё остальное, включая копчёности, вяленую рыбу, разные овощи и сухофрукты, хранилось тоже в погребе, но наверху, на настиле. Входная дверь в погреб запиралась на висячий замок, ключ от которого был в бабкиных руках. И выдавала она его только определенным лицам - маме, кухарке или няньке - и то только на некоторое время, по мере надобности. Нам, пацанам, вход в погреб без чьего-либо надзора был настрого заказан, так как мы успели зарекомендовать себя не с самой лучшей стороны. То повытаскиваем из бочки с квашеной капустой яблоки и сливы, то заберемся в банки с вареньем, а то и просто что-нибудь разобьём или перевернем - ведь в погребе-то темно, надо было опускаться туда с фонарем, а нам было не до фонаря, всегда торопились и действовали «по памяти» в темноте, на ощупь.

Из всего урожая на продажу шли, в основном, излишки пшеницы, ячменя, овса и проса, а также полностью лён, конопля и клещевина - на хуторе эти культуры не обрабатывались и применения не находили, хотя конопляное и льняное масла у нас не выводились - их покупали в станичных лавках. А из продовольственных заготовок, насколько помнится, ничего не продавалось, всё сами съедали. Разумеется, не только своей семьей - она у нас никогда не превышала десяти человек, - но были наёмные рабочие, без них в хозяйстве нельзя было обойтись. Дед с бабкой были уже в преклонном возрасте, младшие братья отца, Максим и Михаил, где-то учились, ну а мы, мелкота, не в счёт. Из работяг оставались только наши родители, пока отца не призвали в солдаты.

А вскоре наши родители один за другим умерли, и тогда на хутор вернулись Максим и Михаил – началась революция и было уже не до учёбы. Так что у нас всегда были 2-3 наёмных помощников: кухарка Ефросинья (Фроська), нянька Аришка, пастушонок Ванюшка, о котором уже упоминалось, а также один или два взрослых рабочих – это только зимой. А весной и особенно летом, когда надо было в сжатые сроки сеять все культуры и убирать урожай, на временную поденную работу нанималось до десяти человек, в основном молодежь из близлежащих станиц Ольгинской и Брыньковской. И всех их надо было кормить, на что уходили все, казалось бы, неисчерпаемые ежегодные запасы продовольствия.

Так что хутор наш был, по сути дела, самым настоящим фермерским хозяйством, но в те годы это название еще не вошло в обиход, нас называли просто хуторянами. На фоне казачьих наделов и их состояний большинство хуторов, - а их на Кубани было много, - выглядели если и не богатыми, то, как говорили тогда, вполне зажиточными. Хуторяне жили, несомненно, лучше по сравнению со станичниками среднего уровня, и их запросто можно было зачислить в разряд “кулаков”, и “раскулачить” сразу же после революции, не откладывая в долгий ящик. Однако до этого дело не дошло. Вернее сказать, дошло, но позже. Причин, как мне теперь представляется, было несколько.

Во-первых, советская власть на Кубани была установлена года на два позднее, чем на остальной части России. А когда это произошло, то выяснилось, что "раскулачивать" хуторян не было никакого смысла - они стали, по сути дела, главным источником пропитания новой власти. К ним применяли самую жесткую «продразверстку» - забирали всё продовольственное и кормовое зерно, оставляя хуторянам лишь такое количество, какое необходимо было, по мнению экспроприаторов, для пропитания семьи и для нового посева. Так же поступали и с мукой, крупами и овощами. Потом добрались и до тягловой силы, реквизировали лучших лошадей и быков. Не избежали этой участи и коровы, свиньи и овцы. Но полностью не «раскулачивали» - зачем же рубить сук, на котором держалась советская власть? А вот потрясти хуторян как следует, отовариться за их счет – это считалось вполне нормальным: они поднатужатся и снова засеют свои нивы и огороды - и опять можно будет "подоить" их как следует. И не "раскулачивали".

Только у наших соседей, Лохвицких, полностью отобрали хутор и устроили там "показательную коммуну" - очень уж понравился устроителям новой жизни внушительный кирпичный дом белого цвета и огромный фруктовый сад с песчаными дорожками, покрашенными деревянными скамьями и цветочными клумбами - ну что же еще нужно было для "показательной коммуны"? Можно сказать, "на ходу" - отбирай и заводи новую жизнь. И отобрали, и завели. А такие "глинобитные" хутора, как у Сафоновых, Котляров или Педуновых, без садов и цветочных клумб, для этих целей не подходили. Вот и оставили их в покое.

А вскоре заменили продразверстку продовольственным налогом, что намного ограничило аппетиты продразверстчиков, и хуторянам полегчало. А уж когда объявили «новую экономическую политику» (НЭП) - тут уж никак нельзя было "раскулачивать", стали даже поощрять развитие крупных частных хозяйств, с тракторами и другой сельскохозяйственной механизацией. И, разумеется, с наёмной рабочей силой.

Сам процесс "сплошной коллективизации" с сопровождавшим его "раскулачиванием" был как бы отодвинут на потом, ближе к тридцатым годам. Но хуторяне к этому времени были уже основательно подорваны в экономическом отношении, а главное - не верили, что НЭП будет продолжаться долго. Считали, вот окрепнет советская власть как следует и снова начнется наступление на мужика, в первую очередь, на хуторского. И хутора начали постепенно разваливаться, самоликвидироваться. Так получилось и с нашим хутором: к 1930-му году, когда в стране проводилась “сплошная коллективизация”, все из него разбрелись кто куда, а хутор бросили на произвол судьбы – там уже практически ничего ценного не оставалось, кроме пустых, когда-то людям необходимых, жилых и хозяйственных построек.

На этом и закончилась история нашего хутора, где я родился и провел своё детство. По-видимому, оттуда, с этого степного хутора и начиналась моя Родина, в виде едва заметного родничка, превратившегося со временем в долгую и полноводную реку, в мою жизнь от начала и до конца. И совсем неважно, какой она была, эта моя Родина - плохой или хорошей, - но из моего сердца, из моей памяти её не выбросишь. И вспоминал я о ней с чувством приятной ностальгии.

Не хотелось бы заканчивать свои повествования о нашем хуторе на такой поминальной ноте, расскажу под-завязку о том, какую бухгалтерию вел наш дед о делах хутора. Насколько я помню, у него было две книги, куда записывались все доходы и расходы хутора. Книги эти были сделаны добротно, с жесткими переплётами и на хорошей, «контокоррентной» бумаге, скорее всего, по заказу деда, и назывались весьма выразительно и в то же время понятно.

Одна из них – «Амбарная», в неё записывалось всё, что можно было назвать доходом хутора. Но, главным образом, собранные с полей и огорода и «засыпанные» в закрома амбара зерновые и бобовые продукты: пшеница, ячмень, овёс, гречка, чечевица, просо, фасоль, горох, семячки подсолнечника, а позднее и лён с клещевиной, когда они появились в нашем хозяйстве. И каждый из продуктов в своих соответствующих мерах – что в пудах, что в чувалах (мешках), что в ведрах, а что и просто «пол-закрома» или «отсек». Но нам, хуторянам, вся эта разномерность была вполне понятной.

Другая книга – «Расходная», в которую заносилось всё, что убывало из хутора: продавалось ли, отпускалось в долг или дарилось. И для каждого вида убыли своя графа: «За наличные», «В долг» или «Даром». В первой из них указывалось, чего и сколько продано, где (на базаре ли в Ахтарях, в Ольгинской или Брыньковской, а может, на ярмарке в Екатеринодаре) и по какой цене. А в конце страницы подбивался промежуточный итог – сколько получено наличными. Во второй графе той же книги отмечалось, кому и что отпущено в долг и когда обещано расплатиться. Там же попадались сделанные дедом пометки красным карандашом: «вряд ли» или «почти безнадёжно».

А в третьей, самой, по-моему, интересной графе, под названием «Даром», можно было прочитать: «Захаровне на именины – ведро мёда и племенной гусак. Была очень довольна, особенно гусаком». Или: «Котлярам – двух поросят от Хавроньи для разведения свиного поголовья. Давно они просили меня». И еще: «Отцу Никону (станичному попу) – копчёный окорок и ведро квашеной капусты с клюквой. Обещал за меня молиться». Таких записей в этой графе было очень много и все - одна другой выразительнее.

Вот и вся бухгалтерия деда, которую он вел сам, и допускал к ней на первых порах только моего отца, как старшого. А после его смерти она стала доступной и его младшим братьям, Максиму и Михаилу. Позднее такой чести удостоилась и тётя Дуся, жена дяди Симы, как «неплохо соображающая в счётном деле».

И мне подумалось с теперешних далей: если бы в каждом хозяйстве, независимо от их профиля, размеров и рентабельности, велись такие «амбарные» и «продажно-дармовые» книги, то, собрав их вместе и проанализировав, можно было бы судить о состоянии нашей экономики не с меньшей достоверностью, чем это делается сейчас сотнями разных управлений и институтов, где над такими исследованиями корпят тысячи специалистов с высшим образованием и даже с учеными степенями. И видеть, в какую сторону развивается наша страна и с какой скоростью. Или топчемся на месте, рассуждая о всяких инновациях и модернизациях.

  1   2   3   4   5   6   7




Похожие:

Д. Ф. Сафонов из далёкого прошлого iconДокументи
1. /великие композиторы прошлого (Русск.)/Алябьев.doc
2. /великие...

Д. Ф. Сафонов из далёкого прошлого iconДокументи
1. /Великие композиторы прошлого (Заруб)/Бах Иоган Себастьян.doc
2. /Великие...

Д. Ф. Сафонов из далёкого прошлого icon«Их подвиг живёт в веках»
Актуальность: в наши дни, когда появляются новые ценности, постепенно забываются подвиги прошлого, уходят из жизни герои Великой...
Д. Ф. Сафонов из далёкого прошлого icon-
«реки» прошлого цивилизации Мидгард-Земли (наша планета Земля) и в особенности того, что касается прошлого России, хотя за время...
Д. Ф. Сафонов из далёкого прошлого icon-
«очистить» мутные воды временной «реки» прошлого цивилизации Мидгард-Земли и в особенности того, что касается прошлого России, хотя...
Д. Ф. Сафонов из далёкого прошлого icon-
«очистить» мутные воды временной «реки» прошлого цивилизации Мидгард-Земли и в особенности того, что касается прошлого России, хотя...
Д. Ф. Сафонов из далёкого прошлого iconМагнитное поле геологического прошлого Земли
Рассматривается современное магнитное поле Земли, его происхождение и возможности выявления магнитного поля геологического прошлого....
Д. Ф. Сафонов из далёкого прошлого iconПоложение о проведении районного фестиваля виртуальных экскурсий «Из прошлого в будущее», посвященного Году российской истории Общие положения
Районный фестиваль виртуальных экскурсий «Из прошлого в будущее» проводится в рамках мероприятий, посвященных Году российской истории...
Д. Ф. Сафонов из далёкого прошлого iconНо официально признано в конце прошлого столетия
Самарины дворянский род, ведущий свое происхождение от Квашниных-Самариных; происхождение это оспаривалось в конце XVII века представителями...
Д. Ф. Сафонов из далёкого прошлого iconСафонов В. И. Нить Ариадны
На основе личных наблюдений и экспериментов автор рассматривает загадочные на первый взгляд явления, позволяющие сделать вывод о...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©lib2.podelise.ru 2000-2013
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы