По поводу моего задержания остаётся добавить, что «заехал» я на ивс по ст. 263 Уголовного Кодекса Украины, которая звучит примерно так: «хранение и незаконное обращение с оружием и взрывчатыми веществами»
По поводу моего задержания остаётся добавить, что «заехал» я на ивс по ст. 263 Уголовного Кодекса Украины, которая звучит примерно так: «хранение и незаконное обращение с оружием и взрывчатыми веществами» icon

По поводу моего задержания остаётся добавить, что «заехал» я на ивс по ст. 263 Уголовного Кодекса Украины, которая звучит примерно так: «хранение и незаконное обращение с оружием и взрывчатыми веществами»



НазваниеПо поводу моего задержания остаётся добавить, что «заехал» я на ивс по ст. 263 Уголовного Кодекса Украины, которая звучит примерно так: «хранение и незаконное обращение с оружием и взрывчатыми веществами»
Дата конвертации24.10.2012
Размер212.71 Kb.
ТипКодекс
источник




2. ИВС


По поводу моего задержания остаётся добавить, что «заехал» я на ИВС по ст. 263 Уголовного Кодекса Украины, которая звучит примерно так: «хранение и незаконное обращение с оружием и взрывчатыми веществами». До 27 декабря 2002 года я сидел там, как подозреваемый по этой статье. Покушение на ментов они мне не вменили даже в тех показаниях, которые написал якобы от моего имени, следователь Бондарь перед отправкой на ИВС – слишком уж убедительными им показались приведенные мною доводы! До конца судебного заседания мне так и не вменили «недонесение». Наверное, потому, что это – слишком лёгкая статья, по которой много не дают.

В 6 часов утра меня разбудил звук открывшейся дверной форточки – «кормушки». Дальше я её так и буду называть. Когда пишешь о тюрьме, то очень трудно игнорировать местную терминологию, да и не нужно. Ведь, раз уж в наше время это с каждым может случиться – пусть люди знают.

Всем принесли по пайке хлеба и по кружке слабого чая без сахара. Кружки были алюминиевые. Пацаны хотели меня разбудить, чтобы я позавтракал, но я уже не спал, и с трудом сполз с нары. В тюрьме без особой надобности никто никого не будит. Сон – это, по понятиям зэков, «святое». А вдруг человеку снятся мать, жена, свобода?.. В общем, вы меня поняли.

Я начал есть. Хлеб был довольно вкусным, прямо из пекарни. За столом я познакомился с моими сокамерниками. Это были молодые люди, только недавно потерявшие свободу и ещё не получившие типичные для тюремной жизни «погоняла», т.е. прозвища. Самого старшего звали Шуриком. Он был со мною почти одного года рождения и попал сюда за кражу автомагнитол. Второй был мой тёзка – Женя-мотогонщик, парень любил угонять мотоциклы. А вот Сергею не позавидуешь – этот несчастный «залетел» за соучастие в убийстве.

Из нас четверых «первоходами» были только мы с Женей. Шурик и Сергей уже побывали «на лагере», т.е. отбывали срок наказания, назначенный судом, в колониях для осуждённых. Конечно, они меня спросили, за что я сюда попал? Я сказал: «За политику». Шурик сразу не понял: «Это ты что, за вільну Україну?». «Нет, я – красный!». Так и сказал. А потом всё рассказал им по существу. Сказал о своих убеждениях, за что боролся и как сюда попал. Очень мне в тот момент хотелось высказаться.… Ещё я почувствовал, что рядом со мною сидят неплохие ребята, хоть и уголовники.

Именно с такими людьми мне пришлось сидеть вплоть до освобождения. Политических не только вместе не сажают, но и не дают общаться, во всяком случае, стараются не давать. Но это у наших врагов не всегда получалось. Мы всё равно общались: в «воронке» при выездах на следственные действия и суд, в пересыльных «боксиках», в зале суда и по «тюремному телеграфу» − переписке. Но когда мне приходилось сидеть с плохими людьми, тогда я очень сожалел, что живу не в те времена, в какие жили герои очень старого советского фильма «Юность Максима». Сто лет тому назад революционеров сажали вместе. Они имели возможность материально поддержать друг друга, а также все хором исполняли в камере революционные песни. Да и закон был в старой России, согласно которому политических заключённых содержали отдельно от уголовников. А вот в этой стране – Украине – такого закона нет. Статус политзаключённого здесь отсутствует, хотя реально они давно существуют, и не обязательно это коммунисты. Это, прежде всего, люди, вступившие в конфликт с законом по политическим мотивам.

В первый день моего заточения мне особенно понравились понимание и сочувствие моих новых товарищей по несчастью. Пацанам давно надоела эта беспросветная жизнь при капитализме, поэтому они даже обрадовались, когда узнали, что в стране уже есть революционеры. Они мне так и сказали: «Да, жаль, что мы вас не знали по свободе!».

Женя-мотогонщик и Серёга говорили, что если бы не нужда и безработица, то они никогда бы не ступили на преступный путь и не сидели бы по тюрьмам. Что касается Шурика, то он уже сложился, как профессиональный вор. Это была его «вторая ходка». Но даже он мне пообещал, что когда освободится, то будет воровать только в пользу нашей партии. Я, конечно, поблагодарил Шурика за поддержку, хотя бы и такую, но предупредил, что когда мы победим, то ему придётся отказаться от своего криминального ремесла и переквалифицироваться так, чтобы потом не сидеть при народной власти. На что Шурик только сказал: «А вы победите сначала».

Так мы и познакомились. После первого разговора пацаны стали называть меня «Лениным» и «Владимиром Ильичом». Я, конечно, понимал, что до настоящего Владимира Ильича мне очень и очень далеко, но поделать уже ничего не мог – новое прозвище сразу ко мне «приклеилось». (И, как нарочно, в заключении я начал быстро лысеть!..). «История повторяется!» − говорили мои сокамерники. Именно здесь, на ИВС, от своих первых сокамерников, я узнал о двух николаевских комсомольцах времён Великой Отечественной войны: Шуре Хоменко и Вите Кобере. Они были связными между городскими подпольщиками и партизанами катакомб. Впоследствии эти юные герои были схвачены гитлеровцами и казнены. После окончания войны им в Николаеве поставили памятник. Приятно было сознавать, что даже зэки-уголовники ещё не забыли нашу славную историю!


В первой половине дня к кормушке подошёл сотрудник изолятора и записал мои данные и статью, по которой меня «закрыли». Его ещё удивило моё высшее образование. Потом Женя-мотогонщик познакомил меня с зэчкой из соседней камеры, которую звали Люська-наркоманка. Женя переговаривался с ней через умывальник и сказал ей, что к нему в камеру «заехал» новый человек, политический. Люську это заинтересовало, и она попросила «подтянуть», т.е. позвать меня к умывальнику. Мы с Люськой сразу подружились.

Люська хвалила меня и моих подельников Артёма и Олега за то, что мы «постреляли двух подонков из Гитлеровского РОВД». Особенно сильно Люська ругала одного из них – Шевченко. Тот, по её словам, был вообще палач. Пытал и мучил николаевских наркоманов, но не посадил ни одного торговца наркотиками. Ему было выгодно «доить» этих негодяев, а не сажать их! А наркоманы – больные люди, «ломать» их гораздо легче, чем здоровых. Ещё Люська сообщила мне хорошую новость: после того случая Шевченко ушёл из милиции. Спустя год я узнал, что Шевченко перешёл в экономический отдел, и теперь «доит» бизнесменов…

Сказала она мне и об Артёме. Оказалось, что он находится в камере по соседству с ней. Его приковали наручниками к наре, и каждый день избивают. Я и сам часто слышал его крики и звуки наносимых ударов…

Мы с Люськой после этого разговора общались постоянно. Пацаны прозвали её Крупской. Когда я приезжал от следователя, пацаны всегда мне говорили: «Ленин, подойди к умывальнику. Крупская звонила». У Люськи был очень приятный голос. Она с сокамерницами часто пела хорошие лирические песни и говорила, что посвящает их мне. Однажды даже в любви мне объяснилась …

По её словам, выглядела она так: невысокого роста, худенькая, со светлыми, длинными волосами. Была она примерно одного со мной возраста. Сидела Люська уже 2,5 года, но почему-то её из ИВС не забирали. Наркотики она давно не употребляла. Я провёл с «Крупской» воспитательную работу: прежде всего, потребовал, чтобы она никогда больше не употребляла эту гадость! Люська мне буквально поклялась, что больше не будет.

В свою очередь, Люська просила меня описать мою внешность, что я и сделал. Но ей этого было мало! Она сказала, что очень хочет меня увидеть. Я и сам был совсем не против, но, к сожалению, наша встреча не состоялась. Перед самым Новым годом её всё-таки этапировали в СИЗО. Перед тем, как уехать, Люська посоветовала мне написать жалобу прокурору по надзору в случае, если меня опять начнут бить. Спасибо тебе, Люська, что не оставляла меня своей заботой! Ты – классная женщина!

После отъезда Люськи мне больше не с кем было общаться из той женской камеры. Хотелось бы верить, что Люська-«Крупская» уже на свободе и не губит свою жизнь и здоровье наркотиками.

Кстати, Шурик мне ещё прикалывал (т.е. в шутку говорил), что в Николаеве есть «единственный до конца революционный класс – наркоманы! Поставь им ведро «ширки» − и они за тебя пойдут на баррикады!». Но когда я, год спустя, рассказал об этом разговоре моему товарищу-подельнику Доктору, он мне ответил: «За ведро «ширки» они не только поёдут за тебя на баррикады, но и продадут тебя разом со всей революцией. Я их знаю!». Впрочем, к тому времени я и сам уже понял, что наркоманы – весьма гнилой «контингент». По свободе я не был с ними знаком, а вот в этих местах узнал их хорошо. В лучшем случае это просто больные люди, деградированные личности.


В тот день, помню, пацаны в камере делали что-то запретное. По-моему, достали острую заточку и что-то резали. Я, ни слова не говоря, подошёл к двери и заслонил спиной смотровые щели – «шары». «О, а ты говоришь, что не сидел!», − заметил Женя-мотогонщик. Я ответил, что и в самом деле никогда не сидел, но знаю, как закрывать шары по фильмам и книгам о заключённых-революционерах. Да, советскую кинотрилогию 30-х годов XX века я тогда часто вспоминал!.. Последний раз я её смотрел у Лидии Всеволодовны Гладкой, по видеомагнитофону, незадолго до моего «закрытия», кажется – на 7 ноября, в годовщину Октябрьской Революции. Потом я заходил к Лидии Всеволодовне ещё раз, буквально дней за десять до задержания.… А в следующий раз мы с друзьями-комсомольцами должны были собраться у неё 20 декабря. Но, по известным причинам, ребята пошли туда уже без меня.

Обед в ИВС нам приносили довольно поздно, где-то к 15 часам, а то и ближе к вечеру. Должность баландера (разносчика еды) здесь исполняла одна смешная заключённая-наркоманка. Выглядела она старше своих лет, у неё была очень пышная шевелюра и такая чёлка, что вообще не было видно глаз и половины лица. Изо рта вечно торчала сигарета, даже не всегда зажжённая. Узнав, кто я такой и за что сюда попал, она почти всегда «насыпала» мне полную миску супа или каши и говорила, что мне надо хорошо питаться. От неё я впервые услышал слово «смыття» и узнал, в каких случаях оно употребляется. Вечером она пришла забрать через кормушку мусор из камеры, который пацаны собирали в пакеты от передач, и сказала: «Давайте сюда смыття». Я сначала думал, что она плохо говорит по-русски, но оказалось, что это не совсем так. Несколько позже, уже в СИЗО, один пацан-первоход так и назвал мусор мусором, но ему люди сразу объяснили популярно: «Мусор ходит по продолу (т.е. тюремному коридору) и бьёт киянкой (т.е. дубинкой) по дверям и тебе по заднице, а в хате (т.е. камере) – смыття». Так что в украинских местах лишения свободы мусор, находящийся в камере, не принято называть по-русски.

На обед нам принесли гороховый суп, совсем без калорий, и, чуть позже, почти сухую кашу. К супу снова выдали по маленькой пайке хлеба. Нам несколько больше нравилось первое, пацаны говорили, что это «суп-мармелад». Уже тогда я интуитивно почувствовал, что пайка в тюрьме – это свято, так же, как сон. Каждый ел только своё. Но если кто получал с воли передачу, то делился со всеми, если людей в камере было мало.

В первый день моего пребывания в ИВС передачу в нашей камере никто не получал. Я даже думал, что мне никто ничего и носить не будет… Хорошо, что ошибся!

Ужин тоже долго не давали, перед самым отбоем принесли эрзац-чай с хлебом. Мы все успели порядком проголодаться. Один только Шурик лежал на наре и утверждал, что он отрегулировал свой организм и не хочет есть. А тех зэков, которые любят покушать, в тюрьме называют «кишкоблудами». Лучше кишкоблудом не быть – уважать не станут. Уважение окружающих и на свободе много значит, а в тюрьме без него вообще не проживёшь.

Особо следует сказать о прогулке. Проверка в ИВС обычно была в 10 часов утра. До проверки надо было прибрать камеру. Как говорил Шурик, «в тюрьме пофигизм не проходит». Он сразу стал у нас неформальным авторитетом, как человек, хорошо знающий тюремную жизнь. Мне понравилось, что Шурик не «наворачивал», то есть вёл себя вполне прилично. Убирали мы камеру при помощи тряпки. Сначала дежурный по камере (дежурили мы по очереди, все без исключения) подметал пол… тряпкой. Веник и совок не полагались. Потом тряпку мочили под краном и мыли пол. С наступлением проверки в камеру заходили «мусора» и начинали «шмон», то есть обыск. (В украинских тюрьмах мусорами зовут как работников милиции, так и сотрудников ИВС, СИЗО и колоний для осуждённых. А в России тюремных работников называют «вертухаями», как я потом узнал со слов Артёма). Так вот, пока эти мусора делали шмон, нас выводили на продол и вели во внутренний дворик. Руки при следовании по продолу до самого дворика следовало держать за спиной, иначе можно было получить дубиналом пониже спины. Если что – там бьют сразу, не церемонясь. Дворик на ИВС был маленький, стены и пол – бетонные. Сверху – решётка. Мы там обычно больше 10 минут не задерживались. При следовании по коридору туда и обратно нас заставляли бежать бегом и не смотреть по сторонам. Получить дубинкой можно было даже за излишнее любопытство. С людьми из соседних камер мы при этом никогда не встречались. Шмон проводился строго по очереди. Перед возвращением в камеру нас ставили лицом к стене и обыскивали.

Где-то на второй или на третий день моего пребывания в изоляторе при обыске один мусор с грубым ругательством оторвал у моей новой кожаной куртки ременную пряжку. Куртка была изуродована. Но я носил её до конца первой тюремной зимы, так как другой не было. Весной 2003 года куртка выглядела уже такой изношенной, что её пришлось порезать на хознужды. Главное – зимой в ней было тепло. В камере мы верхней одежды не снимали – там было не намного теплее, чем на улице.

Стол и две скамейки, приваренные к полу, составляли мебель. Из окна можно было рассмотреть лишь стену соседнего здания, где, как мне кажется, находился так называемый пищеблок. Мои сокамерники сами были местные, николаевские, а дом одного из них, по-моему, Жени-мотогонщика, находился недалеко от ИВС. Но передач Женя не получал. Передачи получал Сергей – от бабушки. У Шурика когда-то были жена и ребёнок, но он давно развёлся. В принципе, первые тюремные дни воспринимались ещё как экскурсия, как пусть неприятный, но неожиданный и интересный экстрим. А потом это всё начинает страшно надоедать…

Так закончился первый день.


Из сотрудников ИВС мне лучше всех запомнился прапорщик, которого арестанты назвали «Конь-голова». Он был высокого, под два метра, роста. На своей смене постоянно на всех орал. Конь вообще так разговаривал. Но если даже наказывал кого, то строго по правилам тюремного распорядка. За это его, хоть и не любили, но уважали. Говорили, что бьёт он больно и не по-детски, но нас он ни разу не побил, вплоть до моего отъезда на СИЗО. Запретных вещей в нашей камере вроде не было (во всяком случае, при шмоне не находили), и мы ничего не нарушали, за что даже получили репутацию «образцовой хаты». Вышеупомянутый Конь-голова нас ставил в пример другим. Правда, после визита Коня и ему подобных с обыском, нам приходилось заново проводить уборку хаты, причём ещё более основательную, чем утром. После шмона обычно всё было перевёрнуто вверх дном.

А вообще арестантов постоянно били на проверке за малейшее нарушение. Каждый день из коридора доносились звуки ударов дубинкой и крики избиваемых людей.

Действие дубинки-«демократизатора» я познал на себе в Гитлеровском райотделе и Николаевском СИЗО. До задержания и ареста я знал об этом «рычаге перестройки» − резиновой дубинке – лишь понаслышке. В Одесской следственной тюрьме, куда я попал потом, для избиений мусора ещё используют деревянную киянку, с помощью которой также будят зэков по утрам, стуча киянкой по металлической двери.

Ещё моё внимание привлёк там один «прикольный» выводной. Однажды во дворе выпал свежий снег. Когда нас вывели на прогулку, этот выводной строго объявил: «В снежки не играть, бабу снежную не насиловать!». Так он мне и запомнился.

Во вторую ночь в камере у меня уже был свой матрац. До этого Шурик спал сразу на двух. Если я хотел поспать днём, то Шурик давал мне своё одеяло. Одеяло было казённым и имелось только у него одного. С постелью во всех украинских тюрьмах напряжёнка. Лишний аргумент за то, чтобы постараться туда не угодить.

Время от времени меня вывозили на следственные действия в Николаевское СБУ, но об этом я хочу написать отдельно. А чаще всего мы целыми днями сидели в камере и искали, чем бы заняться. В первой половине дня, пока было ещё светло, мы с Шуриком играли в «морской бой», разгадывали кроссворды в журнале. Бумага и ручки у него были. Женя-мотогонщик любил «тусоваться по хате», то есть просто ходил взад-вперёд по камере. Надо сказать, что наша камера была ещё довольно просторной. Сергей лежал целыми днями на наре и вообще выглядел больным и ослабленным. Соучастие в убийстве у него было самое пассивное, где-то на уровне недонесения, но сидеть ему предстояло долго.… У него в другой камере сидел подельник. Сергей говорил, что подельник пытается убийство свалить на него, а он не собирается это брать на себя. Месяц спустя я случайно познакомился с его подельником, уже в Николаевском СИЗО, когда меня выводили в адвокату. Этот рыжий тип производил неприятное впечатление, а Серегу называл «лохом», т.е. дурачком. Скорее всего, рыжий и завалил того несчастного потерпевшего.… После перевода из ИВС ни Сергея, ни других названных пацанов я больше никогда не встречал и мне ничего не известно об их дальнейшей судьбе.

До моего появления в камере Сергей включал пацанам «вечерний кинозал» − рассказывал им фильмы. А потом стал каждый вечер просить меня «рассказать про историю». Вот где понадобились мои университетские познания! Рассказал им всё, что знал о Чингисхане и Батые, Стеньке Разине и народовольцах. При этом Серёга просил меня переводить на бытовой язык мою «коммунистическую феню», так как я время от времени забывал, где я нахожусь, и употреблял понятия типа «диалектический материализм» или «экспроприация».

Шурику нравились рассказы о Стеньке Разине, а всем вместе – истории о татаро-монгольском нашествии и о деятельности революционеров-боевиков конца ХIХ – начала ХХ вв. Заодно я их научил петь революционные песни. Впоследствии мне это больше нигде не удавалось сделать. Даже в «воронке», когда, год спустя, нас вывозили на суд вместе с товарищами-подельниками, идея исполнять в дороге революционные песни не получила поддержки. Олег Алексеев даже назвал меня «застойным» человеком. Хотя, убежден, что, если бы мы запели, то нас бы даже конвойные поняли.… А тогда, в камере ИВС, мы с пацанами дружно исполняли «Варшавянку», «Интернационал», «Вставай, страна огромная». Девочкам из соседней камеры это тоже нравилось, они стучали в стену и просили повторить на «бис». Потом сами пели нам песни о любви. Серега говорил, что наши песни дух поднимают, и это правда. Даже баландерша с сигаретой стояла под дверью и слушала, а потом, в виде благодарности, добавляла мне каши.

Сергей, как уже было сказано, отбывал ранее срок в лагере. Я просил его рассказать о лагерях, полагая, что и мне туда прямая дорога. Но он ответил коротко: «Туго!». Потом добавил, что работы там сейчас нет, кормят очень плохо, и, если ты не «греешься», то можно вообще не выжить. Я спросил: «А что значит «греться»?». Оказалось, это означает - получать передачи с воли. Да, в этих местах «не столь отдаленных» получение продуктовых и вещевых передач со свободы жизненно необходимо.

Первую передачу я получил примерно на третий день пребывания в изоляторе. Там были продукты и теплые вещи. Спасибо товарищам-коммунистам! Своих не забывают. Пацаны тоже были довольны. В тот вечер, лежа на наре, я думал о том, что сейчас делают в Одессе мои друзья. Представил себе спортивный зал, куда ходят заниматься наши комсомольцы… Тренер, наверное, уже построил своих бойцов и объявил: «Наши товарищи Женя Семенов, Андрей Яковенко, Саша Герасимов арестованы. Им грозит долгий срок лишения свободы. Мы не простим этого нашим врагам. И мы не бросим товарищей в беде. Надо сделать все для скорейшего освобождения молодых коммунистов…».

…Спустя более чем полтора года, когда мне, единственному из всей нашей группы, удалось выйти на волю, я узнал, что ситуация в Одессе тогда была гораздо мрачнее. Товарищи рассказали мне, как, сразу после нашего задержания, в спортзал прямо во время занятий влетели «маски-шоу», переписывали все фамилии ребят, которых застали на тренировке… Занятия в секции были на месяц прекращены. А когда собрались снова, то многих недосчитались: разбежались кто куда. Остались самые идейные.

Не зная этого в своем заточении, я больше думал о том, как товарищи на воле переживают за нас – политзаключенных, в каком шоке находится, наверное, Лидия Всеволодовна, когда в назначенный для занятий день к ней пришли только девушки Лера и Таня и сообщили: «Женю забрали в СБУ»!.. В наших условиях это все равно, что сказать про человека: «Его забрали в гестапо».

Хотелось с кем-нибудь поделиться своими мыслями. Сказал пацанам в камере, что вот сижу здесь, а уже суббота, 21 декабря, и в этот день мы договаривались пойти с моим университетским другом Богданом в пулевой тир пострелять… «Богдан пойдет один», - заметил в ответ Женя-мотогонщик. Но, как выяснилось, Богдан тогда без меня никуда вообще не пошел. Просто не захотел.

Товарищи, цените все хорошее, что у вас есть на воле! Свободу очень легко потерять и архитрудно потом вернуть. В первые дни я еще не до конца осознавал весь ужас своего положения. Как-то даже вслух сказал: "Не жалею, что попал в тюрьму! На свободе жизнь так невыносима!..". И в самом деле, в годы и месяцы, предшествовавшие аресту, я был очень недоволен жизнью – не только общественной, но и личной. Считал себя законченным неудачником. Но Женя-мотогонщик мне возразил: «Как бы там ни было, а на свободе однозначно лучше! У тебя еще будет очень много времени, чтобы пожалеть, и не раз пожалеть, что ты попал сюда!». Тезка мой оказался прав. О том, как у меня в тюрьме изменились некоторые взгляды на жизнь, менялось мое поведение и характер, я еще буду писать. Недаром заключенные говорят: «Кто здесь не был, тот не знает, что такое свобода!». А я знаю. Но такого знания не пожелаю никому, за исключением уж совсем законченных негодяев.

Время от времени я выезжал на СБУ. Вернее, меня туда вывозили под усиленным конвоем, в наручниках, с руками, скованными за спиной. Но здесь не принято было на это жаловаться. Считалось, что человек должен быть достойным арестантом, а не «арестованным». Хотя человеческое достоинство в местах заключения топчут на каждом шагу.

В первой передаче мне «не зашли» сигареты – товарищи их не прислали, зная, что я некурящий. Сокамерники были огорчены и попросили меня взять сигарет у следователя. Надо отдать должное моему следователю Грицаю – о нем еще будет разговор! – но сигареты он мне для пацанов давал всегда. Покупал самые дешевые, зато сразу по 2-3 пачки. В тюрьме и это – большое утешение, конечно, для тех, кто курит. Конвойные мне время от времени давали хлеб на дорогу, хотя и делали это с видом одолжения.

Когда я привез сигареты на ИВС, пацаны были по-настоящему рады. Часть сигарет я передал через продольного мусора девчатам в соседнюю камеру. Люська незамедлительно лично поблагодарила меня через умывальник. И так было не раз.… Но однажды, перед Новым годом, после того, как я отправил сигареты соседкам, в стену просто отбарабанили в знак благодарности: Люськи уже не было на ИВС, ее увезли в СИЗО.

Несмотря на то, что для Революции я, по сути дела, ничего еще не успел совершить, отношение ко мне со стороны спецслужб и работников изолятора было, как к опасному государственному преступнику.


Помню, мы еще много спали, особенно после обеда, когда в камере наступал полумрак. На тюремном языке это называется «бандерложить». Зек, который любит поспать и «не создает движения», то есть не общается с другими заключенными, именуется «бандерлогом». Такую репутацию в тюрьме лучше не иметь. Но на ИВС это было еще простительно. Правда, незадолго до отъезда на СИЗО, Шурику так надоел этот бандерложий образ жизни, что он часто повторял: «Ну, когда же меня заберут из этого кракушатника?!».

А потом пацанов, к которым я уже успел привыкнуть, вывезли сразу всех.… Это случилось примерно 24 декабря. Незадолго до этапа им принесли бритвенные принадлежности, но зеркало, конечно, не дали. Они брились с помощью одноразовых бритвенных станков и потом осматривали друг друга – чисто ли выбрито. У меня, за три недели пребывания на ИВС, выросла настоящая борода, из-за нее я выглядел старше своих лет. Борода эта мне не нравилась, только доставляла лишние неприятности, с непривычки постоянно чесалась.

Но на ИВС не было возможности ни нормально побриться, ни переодеться. В баню нас не водили. Стирать свои вещи можно было только под краном, а сушить – вообще негде. В общем, людей там доводят до положения «чертов». Определение «черт» я услышал позже в Николаевском следственном изоляторе; оказалось, это вовсе не то, что понимается под словом «черт» на свободе. Но я еще вернусь к этой теме.

Условия содержания заключенных в украинских ИВС нельзя назвать человеческими. Так, здесь нельзя было даже заварить чай – в камере не было розетки. Хотя чайная заварка и сахар у нас имелись. Женя-мотогонщик, так тот чай просто жевал всухую. И он был в этом не одинок. Мой подельник Доктор тоже умел жевать сухой чайный лист, а я этому так и не научился. Сахар мы добавляли в эрзац-чай, который нам приносили по утрам и вечерам. Здесь такой чай называют попросту кипятком.

Зная, что мне, в любом случае, придется ехать в СИЗО, «на тюрьму», я интересовался у Шурика: как там жизнь? «Люди там сидят! - отвечал Шурик. – Такие же, как и на свободе – хорошие и плохие. А все остальное сам узнаешь, когда туда приедешь. Тебе объяснят, как жить в тюрьме. В принципе, там лучше, чем в ИВС». Сам Шурик с нетерпением ждал отъезда на тюрьму. Он знал, что сидеть ему еще долго, поэтому хотел побыстрее попасть в СИЗО, где лучше условия содержания. Незадолго до расставания, Шурик показал мне татуировку на руке в виде повязки с нацистской свастикой. Данная татуировка или «наколка» означала, что на лагере Шурик был «отрицаловом», т.е. не подчинялся лагерному начальству и «ломал режим». «Отрицалов» на зоне зеки уважают, но им больше всех достается от мусоров.

Интересовался я у Шурика и жизнью на зоне. Но он мне не стал ничего рассказывать, только заметил: «Пока ты под следствием и судом – ты еще человек. Твоя вина еще считается недоказанной. Но после приговора ты уже не человек, а просто зек! И с тобой на лагере мусора делают, что хотят». Послушав Шурика, я стал думать, что попасть на зону - еще страшнее, чем в изолятор временного содержания.… Хотя, если посмотреть объективно, то, уже переступив порог ИВС, перестаешь быть человеком для всех представителей власти.

Я думал об этих словах Шурика постоянно, но знал, что от следственной тюрьмы мне уже не «отпетлять» (то есть не миновать, не избежать)… Иногда даже думал: «Нет, до зоны не доеду!». К тому же по поводу моей политической позиции Шурик предупредил, что если здесь и он, и другие пацаны, относились ко мне, как к коммунисту, вполне лояльно, то дальше у меня могут быть проблемы с другими зеками. Для старых уголовников «красный» - это по-прежнему синоним «мусора». Хотя на самом-то деле украинские мусора давно не красные, а, простите за выражение, желто-голубые. Но не все это понимают. Поэтому Шурик советовал мне быть осторожным при пропаганде коммунистических взглядов среди других зеков. Вообще, пацаны сильно сомневались, что я выйду на свободу в ближайшие несколько лет, и искренне мне сочувствовали. Женя мне так и говорил: «Не спрыгнешь!». Особенно когда я получил в Николаевском суде официальную санкцию на арест и вернулся в камеру совершенно расстроенным. Меня сразу обрекали на два месяца закрытия. Это было 20 декабря.

– Тебе потом продлят, - "утешили" пацаны.

В день отъезда на СИЗО - 24 декабря 2002 года - мои сокамерники все пребывали в хорошем настроении и дружно готовились на этап. «Если ты не имеешь клаустрофобии - боязни замкнутого пространства, - то ты спокойно посидишь и один, пока сюда кого-то забросят», - инструктировал меня Женька-мотогонщик. Сам он раньше бывал в одиночной камере на КПЗ, еще "по малолетке", и, по его словам, чувствовал себя там неплохо. В тот раз его надолго сажать не стали.

Когда объявили фамилии этих людей, к которым я уже успел привыкнуть, и из-за двери прозвучал голос: "такие-то - с вещами на выход!", Шурик сказал мне на прощание: "Удачи тебе, Ильич!".

До вечера я оставался в камере один. Ничего особенного не произошло, просто она казалась непривычно пустой.… Было скучно.

Вечером в хату закинули нового арестанта. Им оказался отставной военный средних лет, который назвался Эдиком. Он заехал, как подозреваемый в краже госимущества. Чуть позже привели еще одного - Валеру Блакитного. (Бедняга! Ведь в переводе с украинского "блакитный" - значит "голубой"!..). Он попался на вооруженном ограблении валютного пункта магазина. По этой статье - 187 УК Украины - проходили потом и некоторые мои подельники. Валера тоже был мужик средних лет, а свое уголовное деяние мотивировал тем, что не хочет работать на заводе "на дядю" за какие-то 200 гривен в месяц, а ему надо кормить семью. С этими сокамерниками у меня тоже не возникало никаких конфликтов, но мне было уже не так интересно общаться с ними - сказывалась разница в возрасте.

Эдик оказался по национальности армянином. Он никак не мог справиться со своим южным темпераментом, все гнал про какого-то Чижика, который «три дня не продержался» и «сдал его с потрохами». Как потом выяснилось, Эдик забрал с базы "никому не нужные запчасти из платины", а его друг Чижик занимался куда более крупными хищениями. Но когда упомянутого Чижика взяли, он заодно выдал и Эдика. Эдик сильно переживал за свою дальнейшую судьбу.… Но ничего плохого я о нем сказать не могу. Когда ему заходила передача (а передачи он получал ежедневно от жены), мы вместе садились за стол. Надо сказать, что и Валера тоже "грелся со свободы". К моему политическому кредо они отнеслись лояльно, оба считали, что "при Союзе было лучше".

Однако Валера сразу не внушил мне особого доверия.… И, как оказалось, не зря! Он меня все время расспрашивал о чем-то, особенно после моих выездов на СБУ. Я старался отвечать как можно короче.

Месяца полтора спустя, я вновь встретил Эдика в пересыльном боксике Николаевского СИЗО, и он мне по секрету сообщил, что Валера Блакитный - "курица". Это все равно, что "стукач". Так называют зеков, которые доносят на своих товарищей по несчастью администрации пенитенциарных учреждений.

Эту "курицу" забрали от нас на СИЗО после Нового года.

Теперь вспоминаю, что при поступлении в камеру он нам говорил, будто "закрыт" всего два дня тому назад, но голова у него была выбрита…. Как я потом узнал от того же Эдика, на самом деле Блакитный на тюрьме находился уже месяцев пять, а на ИВС его привезли специально. А еще Эдик рассказал, что после моего отъезда на СИЗО, он сидел в одной камере с моим товарищем Артемом – Даниловым Игорем. И кормил Игоря с ложечки, потому что у Игоря руки были разбиты и буквально порублены наручниками… Я очень благодарен Эдику за это.

Еще к нам на пару дней забросили малолетку Руслана. Ему исполнилось всего пятнадцать, но он был метра два ростом. Пацан, на мой взгляд, тоже был безвредный, а обвиняли его в краже со взломом. Он говорил, что "пошел на дело" по причине бедственного материального положения своей семьи.

Уже приближался Новый 2003 год. Мы были, конечно, огорчены тем, что Новый год придется встретить за решеткой, можно сказать - вообще не встретить. Мне запомнилось, как Руслан тогда сказал: "Ничего, Женя! Когда освободишься - это и будет твой Новый год!". Или день моего второго рождения.… Это уже я сам так думал, пока находился там.

Руслана потом выпустили под подписку и приговорили к условной мере наказания. Об этом я тоже узнал при повторной встрече с Эдиком на СИЗО. Я был рад за Руслана. К сожалению, за Эдика радоваться не приходилось: кто ворует по-крупному - те сегодня "наверху", многие даже и у власти, а такие, как этот несчастный добрый Эдик, который просто от нужды взял, что плохо лежало, – сидят в тюрьме.

А перед самым Новым годом заехал один очень неприятный тип. Я запомнил только его фамилию - "Безполетов". Он и в самом деле был какой-то "безполетный", то есть ограниченный человек. Зайдя в камеру, он сразу сказал, что посадили его надолго. Он уже получил реальный срок – 2,5 года лишения свободы, и из ИВС его должны были скоро отправить на СИЗО, на "осужденку", т.е. в камеру для осужденных. Привезли его к нам прямо из зала суда. До приговора он находился дома под подпиской о невыезде. А осудили его за уклонение от уплаты алиментов.

Потом Безполетов сел за стол, начал нервно курить и рассказывать, какая его бывшая жена стерва и как она ему изменяла до развода. Вначале мне было его жалко. Кстати, от него я узнал еще об одном факте преступления украинских правоохранительных органов. Однажды Безполетов поймал жену на измене и избил ее. Жена заявила в милицию. Милиция почему-то передала виновника семейной драмы в ОБОП – Отдел по борьбе с организованной преступностью. Так этот ОБОП пытался выбить из Безполетова признание в соучастии в вооруженном ограблении квартиры и присвоении ценного меха голубого песца! К Безполетову применялись самые изощренные и зверские пытки. Как я понял, никакого голубого песца Безполетов в глаза не видел.… Но лучше бы он, действительно, силой отобрал у какого-нибудь буржуя пресловутый "голубой песец", продал его и купил бы собственному ребенку конфет, чем быть таким барыгой по жизни!..

Занимался гражданин Безполетов банальной спекуляцией. Покупал в деревне картошку и перепродавал ее в городе втридорога. Когда ОБОПовцы его отпустили, он вернулся к этому малопочтенному занятию. В общем, личность он был довольно темная, во всех смыслах этого слова. Именно на таких люмпенах, как он, и держится современный, наш отечественный капитализм. Человеком он оказался злым, противным и ехидным. Не говоря уж о том, что он сразу возненавидел лично меня за мои коммунистические взгляды. Один раз мы с ним чуть было не подрались, но нас разнял Валера. Он, как более опытный, пояснил, что в таких случаях за драку "мусора убивают всю хату", то есть врываются и бьют сразу всех. Я оценил благоразумие Валеры и предложил Безполетову спокойно досидеть до этапа и не подставлять сокамерников. Вроде бы он понял…

Не удивительно, что жена бросила такого морального урода.

Поясню, что барыгами в тюрьме называют спекулянтов и фальшивомонетчиков. Как правило, даже на зоне барыги продолжают заниматься привычным бизнесом: достают другим зекам за определенную плату нужные вещи, чай, сигареты. Можно даже сказать, что современная зона нуждается в этих людях.… Но, в то же время, их никто не любит, не уважает. Даже любители часто менять свои вещи рискуют заработать тут репутацию "барыги".

Это был первый пример такого барыги, встреченный мною в местах лишения свободы.


31 декабря на смену заступил Конь-голова. Утром на шмоне он громким голосом пообещал, что никому не даст встречать Новый год. А мы и сами не собирались его встречать. Ну, какой Новый год в неволе? Легли все спать по отбою в 10 вечера. После полуночи был слышен салют, который гремел там, на свободе.… А также раздавался какой-то визг в соседней женской камере. Все это я слышал сквозь сон и больше ничего не запомнил. И вспоминать нечего. Утром 1 января нас никто не шмонал, но и не выводили на прогулку. 2 января нам с Безполетовым велели готовиться на этап в СИЗО. Этап намечался на 3 января…

Но это уже тема следующего рассказа.




Похожие:

По поводу моего задержания остаётся добавить, что «заехал» я на ивс по ст. 263 Уголовного Кодекса Украины, которая звучит примерно так: «хранение и незаконное обращение с оружием и взрывчатыми веществами» iconС изменениями от 19. 10. 2010 Содержание Таможенного кодекса Украины
Структура и организация деятельности таможенной службы Украины (ст. 11-25)
По поводу моего задержания остаётся добавить, что «заехал» я на ивс по ст. 263 Уголовного Кодекса Украины, которая звучит примерно так: «хранение и незаконное обращение с оружием и взрывчатыми веществами» iconСтатья 268 Кодекса Украины об административных правонарушениях предоставляет мне право заявлять ходатайства
В соответствии со ст. 33 Кодекса Украины об административных правонарушениях, при наложении взыскания учитывается: характер правонарушения,...
По поводу моего задержания остаётся добавить, что «заехал» я на ивс по ст. 263 Уголовного Кодекса Украины, которая звучит примерно так: «хранение и незаконное обращение с оружием и взрывчатыми веществами» iconНалитический центр абсолютжизни
...
По поводу моего задержания остаётся добавить, что «заехал» я на ивс по ст. 263 Уголовного Кодекса Украины, которая звучит примерно так: «хранение и незаконное обращение с оружием и взрывчатыми веществами» iconМоего выступления звучит так «Совершенствование системы качества профессиональной подготовки педагога решающий фактор повышения эффективности и качества образования»
Тема моего выступления звучит так «Совершенствование системы качества профессиональной подготовки педагога – решающий фактор повышения...
По поводу моего задержания остаётся добавить, что «заехал» я на ивс по ст. 263 Уголовного Кодекса Украины, которая звучит примерно так: «хранение и незаконное обращение с оружием и взрывчатыми веществами» iconЗаповедь №9 для женщин Ещё раз исполняюсь трепетом, начиная размышления над предпоследней, девятой заповедью для жён. Сама заповедь звучит вполне безобидно, но разговор «по поводу …»
Сама заповедь звучит вполне безобидно, но разговор «по поводу …» некоторым представительницам прекрасного пола может показаться неприятным....
По поводу моего задержания остаётся добавить, что «заехал» я на ивс по ст. 263 Уголовного Кодекса Украины, которая звучит примерно так: «хранение и незаконное обращение с оружием и взрывчатыми веществами» iconПостановление 21. 03. 2012 года №12 Об определении объектов для отбывания наказаний в виде исправительных и обязательных работ
В соответствии со статьями 49,50 Уголовного кодекса РФ и статьями 25,39 Уголовно-исполнительного кодекса РФ постановляю
По поводу моего задержания остаётся добавить, что «заехал» я на ивс по ст. 263 Уголовного Кодекса Украины, которая звучит примерно так: «хранение и незаконное обращение с оружием и взрывчатыми веществами» iconУголовно-процессуальный кодекс Украины
Назначением Уголовно-процессуального кодекса Украины есть определения порядка проведения в уголовных делах
По поводу моего задержания остаётся добавить, что «заехал» я на ивс по ст. 263 Уголовного Кодекса Украины, которая звучит примерно так: «хранение и незаконное обращение с оружием и взрывчатыми веществами» iconC изменениями от 02. 12. 2010 года Содержание Воздушного кодекса Украины
Ответственность за нарушение законодательства, регулирующего использование воздушного пространства Украины (ст ст. 89-102)
По поводу моего задержания остаётся добавить, что «заехал» я на ивс по ст. 263 Уголовного Кодекса Украины, которая звучит примерно так: «хранение и незаконное обращение с оружием и взрывчатыми веществами» iconЗаповедь №9 для мужчин а вот и девятая заповедь для мужа. Звучит она следующим образом: «постарайся сделать её жизнь красивой»
Я не знаю, что думаете об этом вы, но лично я с большим уважением отношусь к людям кавказской национальности. Всё у них как-то соразмерено:...
По поводу моего задержания остаётся добавить, что «заехал» я на ивс по ст. 263 Уголовного Кодекса Украины, которая звучит примерно так: «хранение и незаконное обращение с оружием и взрывчатыми веществами» iconН. Е. Козловой от Ф. И. О. родителя закон
Даю согласие на хранение и обработку (сбор, систематизацию, накопление, хранение, обновление, изменение, использование, распространение...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©lib2.podelise.ru 2000-2013
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы