3. Николаевский сизо 01-22. 02. 2003 г.) Утром 3 января дверь моей камеры ивс открылась, прозвучала команда: «Семенов, Безполетов – с вещами на выход!» icon

3. Николаевский сизо 01-22. 02. 2003 г.) Утром 3 января дверь моей камеры ивс открылась, прозвучала команда: «Семенов, Безполетов – с вещами на выход!»



Название3. Николаевский сизо 01-22. 02. 2003 г.) Утром 3 января дверь моей камеры ивс открылась, прозвучала команда: «Семенов, Безполетов – с вещами на выход!»
Дата конвертации24.10.2012
Размер332.6 Kb.
ТипДокументы
источник




3. НИКОЛАЕВСКИЙ СИЗО (3.01-22.02.2003 г.)


Утром 3 января дверь моей камеры ИВС открылась, прозвучала команда: «Семенов, Безполетов – с вещами на выход!». Мы с Безполетовым вышли в коридор, и нас сразу поставили лицом к стене. Краешком глаза успел заметить, что весь коридор полон такими же, уезжающими на СИЗО, этапщиками. Из соседней с нами женской камеры никого не вывели. Только в дальнем конце коридора виднелись какие-то девочки-цыганки.

Стояли мы так сравнительно недолго. Вскоре последовала команда всем арестантам выдвигаться к автозакам. При выезде особо не обыскивали. Меня сразу поместили в отдельный боксик автозака, вместе с Даниловым и Алексеевым, и повезли.

Данилова и Алексеева тюрьма в тот день принять оказалась. Тюремное начальство испугалось, что они умрут – настолько эти товарищи были искалечены на допросах. Никто не желал нести ответственность за гибель пленных боевиков-революционеров. А я был в удовлетворительном состоянии, поэтому прошел все стадии приемки.

Вначале была своего рода «торжественная часть». Обстановка напоминала кадры из какого-нибудь старого фильма про революционеров прошлого века. Меня и других зеков-первоходов поставили снова лицом к стене в длинном тюремном коридоре, который рядом с «привраткой» - въездом в СИЗО. Один из сотрудников следственного изолятора толкнул нам речь примерно такого содержания:

«Ходить по коридорам только по команде и руки держать за спиной! Запрещено разговаривать друг с другом! Выполнять все, что вам говорят охранники! Не пререкаться! В случае малейшего нарушения к вам будут применены спецсредства (то есть попросту будут бить дубинками). Не расслабляйтесь! Вы в тюрьме!».

После такого, более чем конкретного инструктажа, нас повели на медкомиссию. Меня провели по нескольким кабинетам. Врачей я не запомнил, для меня они все были на одно лицо. Не различал я их и по специализации. Помню только, что меня везде признали здоровым. Запомнился лишь психиатр. Этот чудаковатый дядя в очках долго говорил мне о том, что мы все «классные ребята» и он нас поддерживает. Не знаю, насколько он был искренен, но доброе слово и кошке приятно! Тем более, в подобной обстановке. Когда меня завели, после окончания медкомиссии, в пересыльный боксик, где арестанты ждали дальнейших распоряжений, один длинный зека меня спросил: «Чего этот псих тебя так долго держал?». Я сказал в ответ: «Спроси у него».

…Этот человек на свободе был простым работягой, вкалывал на одном из предприятий города Николаева. Закрыли его по «фанерной», то есть легкой статье 263 ч. 2 УК Украины – «хранение холодного оружия». Он ходил туда-сюда по боксику и сокрушался, что вот имел неосторожность пройтись вечером по городу с длинным ножом.… К тому же был выпивши. Так его и задержали мусора. Потом я, в свою очередь, рассказал ему свою историю. Но длинный, несмотря на свое пролетарское происхождение, оказался мелкобуржуазным типом. Выслушав меня, он только спросил: «А оно тебе было надо?». Тут меня как раз вызвали в обысковую комнату.

В обысковой меня сразу узнали: «А, это один из тех, кто стрелял в милиционеров!». Резко и грубо бросили лицом к стене и нанесли несколько сильных ударов по ногам резиновыми дубинками. Я продолжал стоять. Их это еще больше разозлило. Бил меня какой-то молодой мусор, лет на 10 меня младше.

Когда боль стала невыносимой, я закричал и попытался им объяснить, что я ни в кого не стрелял, а взяли меня за недонесение. Тогда другой мусор, пожилой, прочитал мне длинную нотацию. Мол, я должен был сдаться и заложить моих товарищей. Меня бы тогда не посадили. Наоборот, я бы гремел на всю «незалежну Украину», как человек, сдавший террористическую организацию. По его словам, УВД Николаева назначила потенциальному предателю награду в сумме аж 30 тысяч гривен! Очень уж ассоциируется с известными тридцатью сребрениками.… Впрочем, об этих 30 тысячах я узнал еще на свободе, незадолго до ареста. Но в тот момент не стал нарываться и промолчал. Потом этот дядька еще сказал, что мы все «попали в большое дерьмо», что будем теперь сидеть с убийцами, ворами и наркоманами, и что они ментов нам не простят, потому что «раньше мы брали преступников красиво, а теперь будем ломать все, что можно, а на вас они потом отыграются!». Скорее всего, этот тип сам раньше работал в райотделе, а теперь дослуживал на тюрьме. После всего сказанного, он вернул мне вещи и велел идти обратно в боксик. В боксике пацаны уже знали, что меня били при приеме. Один малолетка, восхищенно на меня глядя, произнес: «Вот теперь тебя все зеки будут уважать». Он имел в виду именно причину моего избиения. С ним даже Безполетов согласился, сидевший тут же: «Уважать-то будут, вот только плохо, что он сюда попал!».

В этот раз держали нас долго. В боксике было холодно. Я, как и другие арестанты, время от времени вставал со скамейки и тусовался взад-вперед. Часа через два начали выводить, но не всех сразу. Хорошо, что в николаевских боксиках есть параша.… Но курить в тот день никому не пришлось – сигарет не было.

Нас с Безполетовым, Длинным и Малолеткой вывели последними. Снова поставили лицом к стене. Рядом сел отдохнуть какой-то зек-«козел» из хозобслуги в форменной черной куртке. Увидев нас, он ободряюще сказал: «Пацаны, все будет нормально! На тюрьме лучше, чем на ИВС. Вас скоро поведут в баню».

Правда, в тот вечер в баню нас никто не повел.

Наши пути с Безполетовым, Длинным и Малолеткой разошлись. Длинного вскоре куда-то увели, Малолетку забрали в соответствующую камеру, а Безполетова – в «осужденку». Слава богу, я от него избавился!

Меня вывели на улицу в последнюю очередь… Точнее, не на улицу, а на тюремный большой двор. Конвоировал меня только один охранник. Из вооружения у него была на поясе всего-навсего дубинка. Я спокойно шел рядом с ним и нес свой пакет с личными вещами. Убежать я в любом случае никуда не мог. Вертухай-охранник молча привел меня в Новый корпус и позвонил в звонок, установленный снаружи. Во дворе было уже темно, до отбоя оставалось совсем немного времени. Как только открылась дверь, меня сразу повели на второй этаж. На лестничной площадке мыл пол какой-то совсем молодой «козел» из хозобслуги. Имел он такой жалкий вид, что мне показалось – этого несчастного мальчика здесь все мучают, бьют и издеваются. От этих мыслей стало как-то не по себе.… Да, было очень страшно. Я находился под этими мрачными сводами в первый (и, надеюсь, в последний) раз в жизни, и совершенно не имел представления, что меня ожидает. Как меня примет камера?

Но это выяснилось очень быстро. Перед дверью камеры № 609, где мне предстояло провести полтора месяца, до этапа на Одессу, «козел» из баландеров, лет 35 на вид, по имени Петя, выдал мне «скатку». «Скаткой» в тюрьме называют матрац. Охранник открыл передо мною дверь. Я вошел. Дверь сзади захлопнулась.

Что я сразу увидел?

Метрах в двух от меня стоял приваренный к полу большой длинный стол и скамейки с обеих сторон. Посреди стола, «спиной» ко мне, стоял телевизор. Было слышно, что телевизор работает: из него раздавалась музыка.

По другую сторону стола, рядом с телевизором, несколько молодых пацанов готовились ужинать. Они разливали горячий борщ из большой пластмассовой кастрюли по жестяным мискам. Первые несколько секунд все молча смотрели на меня. Потом один из них, как я сразу почувствовал, некий «авторитет», спросил: «За что тебя закрыли?». Я решил не «морозиться», то есть не запираться, и сразу сказал, что я из тех троих, которых взяли за стрельбу по ментам в конце прошлого года.

Ответная реакция была что надо! «Красавцы! – воскликнул «авторитет». – Ментов постреляли! Проходи, пацан! Это – нормальная хата!». Затем подошли два зека, чуть постарше меня. Один из них, по имени Вован, сказал: «Раздевайся», и тут же пояснил: «Надо проверить, нет ли в твоей одежде вшей. Ты их мог подцепить на ИВС. Мы всех проверяем, кто заезжает». Второго из подошедших звали Шлема. Вован и Шлема стали «пробивать мои кишки», то есть осматривать всю мою одежду – как ту, которую я снял, так и вещи из пакета. Трусы или «рипела» я «пробил» сам. Убедившись, что у меня все чисто, пацаны приступили к настоящему знакомству. Мне было предложено сесть на нижнюю нару, недалеко от телевизора. Таким образом, я мог видеть все, происходящее на экране. По телеку шел новогодний концерт «Песня-2002». Некая певица Варвара, конечно, молодая и красивая, пела о том, что она «одна». Пацаны кричали «классная телка!» и при этом продолжали есть свой борщ.

…Сразу поясняю, что «пацанами» на тюрьме называют всех нормальных зеков, независимо от возраста.

Вован меня спросил: «Хочешь кушать?». Я вообще с утра ничего не ел, и только в этот момент почувствовал, как проголодался. Конечно, ответил утвердительно. Пацаны запарили мне вермишель-мивину. Я обратил внимание, что вся пища и чай здесь приготовляются только при помощи кипятильников. Иных нагревательных приборов не было. На полу лежал удлинитель с рядом розеток. В качестве чайника здесь использовался алюминиевый «тромбон» - такая большая кружка.

Пока я ел, со мною никто не разговаривал. Все смотрели телевизор. После ужина Вован направил меня к Шлеме, который числился в хате кем-то вроде завхоза. Шлема в течение десяти минут объяснял мне основы тюремной жизни. Прежде всего, он показал мне нару, на которой я буду спать. Хата была рассчитана на 12 человек, три нары оставались свободными. Четыре человека здесь «делали погоду»: это смотрящий за хатой по прозвищу Царь, затем – его правая рука и личный друг Бабай, армянин (в процессе своего рассказа Шлема показывал мне их), а также офицер Советской Армии в отставке Витек и автоугонщик Лящ. Они держались постоянно вместе, играли в домино, смотрели телевизор и занимали несколько привилегированное положение среди остальных. Кушали тоже вместе. Остальные ежедневно дежурили по хате, производили уборку. Кроме Царя и К. здесь сидели, насколько помню, художник Пикассо, одессит Саня и еще один бывший наркоман, которого все звали Электроник. Вована и Шлему я уже упоминал. Итого получается, со мною вместе, девять человек. Все заключенные были молодого возраста, от 24 до 35 лет, только Шлеме было за сорок.

Пока Шлема мне объяснял здешние порядки, Вован и другие зеки ходили по камере с шестами наподобие швабры, с тряпками на конце, и… вытирали потолок. Потолки в николаевской тюрьме высокие и с них постоянно капало. В камере было сыро и холодно. Шлема рассказал мне правила своеобразного тюремного этикета, которые лучше не нарушать во избежание крупных неприятностей («чтобы не влететь в забор», как он выразился). В тюрьме существует свой язык – не русский и не украинский, на котором я волей-неволей должен был общаться с другими заключенными. И в повести о тюремной жизни мне не обойтись без отдельных слов и выражений этого языка. В тюрьме новичку надо постоянно «интересоваться», то есть спрашивать пацанов обо всем, что непонятно. И при этом стараться не говорить «я спрашиваю», а говорить «я интересуюсь». «Спрашивают» в тюрьме за что-то только с провинившегося зека.

Без разрешения ничего нельзя брать! Впрочем, воспитанному человеку это и так понятно. Для тюремной баланды Шлема дал мне посуду: миску, ложку (иначе говоря, «весло») и кружку. В случае получения передачи, я мог ни с кем не делиться, но часть сигарет и чая сдавать на «общак», т.е. отдавать в общее пользование пацанов хаты. Первые два дня я могу вообще не дежурить, пока не освоюсь. Да, при походе на парашу, надо всех предупреждать громко: «Пацаны, не ешьте!». А во время общего завтрака, обеда или ужина, лучше вообще потерпеть. Если идешь по-большому, закрываешься «парусом» - этот «парус» вырезают из простыни или покрывала и вешают рядом с парашей. Николаевская тюрьма сравнительно новая, и параша здесь модернизированная – работает автоматический слив воды. С одной стороны – кафельная огородка. Дырка канализации – «дючка» - закрывается «якорем». Когда надо – якорь, соответственно, поднимают. А изготавливается он из старых тряпок, обернутых целлофановым мешком и привязанных веревкой. Веревка, вообще-то, здесь «запрет», как и многое другое, но существует технология изготовления именно тюремной веревки или «коня».

Парашу в Николаеве использовали и в качестве «ведра» для мытья полов, в этом случае дючку закрывали якорем и набирали воду. Через парашу переговаривались также с соседней камерой – в этом случае якорь поднимали. Чтобы вызвать соседа, следовало постучать по трубе, то есть «отмаячить».

Рядом с парашей располагался умывальник. Вот только «мыльно-рыльные» принадлежности лучше держать на бауле и доставать лишь тогда, когда умываешься. А то некоторые «продуманные», иначе говоря – хитрые – зеки будут пользоваться твоей зубной щеткой, мылом и пастой.

На этом первый инструктаж Шлемы был окончен. Пробили отбой. Свет в камере сразу потускнел, розетку вообще отключили. Все легли спать, и я, утомленный этапом, сразу уснул. Спал не раздеваясь. Кроме казенного одеяла, сверху укрылся своей, порванной еще на ИВС, курткой. Иначе я бы просто окоченел.

Проснулся рано утром от холода. Подъема еще не было, и все остальные крепко спали. Единственное окно камеры было открыто – всю ночь! Правда, на улице была оттепель, но все-таки.… Первым моим желанием было встать и закрыть окно, но что-то меня удержало. Потом я узнал, что так зеки борются с постоянной угрозой туберкулеза или «тубика», возникающего из-за непроходящей сырости. Но тогда я только поглубже натянул на голову шапку и снова постарался заснуть.

Второй раз проснулся по подъему. Мне пацаны объяснили, что я должен сложить одеяло, а затем могу снова лечь, укрывшись сверху курткой, и продолжать спать. Я так и сделал. Утром стало уже не так холодно.

Проверки в то утро не было – сказывались праздничные дни.

Потом пацаны включили «Русское радио». Оттуда зазвучал новогодний шлягер в исполнении группы «Стрелки», а пацаны принялись танцевать посредине хаты – устроили своеобразную дискотеку.

Затем принесли тюремный завтрак. Электроник и Шлема нарезали хлеб. Делалось это следующим образом: Шлема держал буханку тюремного серого хлеба в вытянутых руках, а Электроник резал хлеб тонкой веревкой. Каждому была выдана хлебная пайка на целый день. Получалось немного больше половины буханки. Можно было съесть ее по частям или сразу – дело хозяйское, но потом уже не проси у других! Принесли каждому и по пайке сахара. Чай не давали, зато у пацанов имелся свой чай, полученный с воли. У Шлемы в загашнике или в «тупике» хранилась заточка. Я ее попросил у него, чтобы отрезать себе кусочек от хлебной пайки, а Царь объяснил, что заточка – это запрет, и ее лучше лишний раз «не светить», чтобы «не спалиться перед мусорами». В переводе на обычный язык это означало, что заточенный предмет лучше даром не доставать из тайника, чтобы не иметь неприятностей с администрацией СИЗО. Тогда я стал нарезать себе хлебную пайку веревкой.

В течение для я посыпал время от времени кусочки хлеба сахаром, и мне они казались очень вкусными, как пирожные на свободе. Хлеб в Николаевском СИЗО выдавали довольно сносный.

Еще на завтрак там давали кашу – обычно, пшенку или «пшеничку». Потом можно было заварить себе чай. Но тогда своего чая у меня не было, и Вован с Электроником угостили меня чаем из «вторяков», то есть уже использованной заварки. Что ж, на безрыбье и рак – рыба!

После завтрака в хату заехали еще два новых зека: длинный тощий наркоман лет 25 и совсем маленький цыганенок 19 лет, похожий на малолетку. Пацаны сразу начали их расспрашивать. В ходе беседы выяснилось, что длинный, как и следовало ожидать, попал за хранение наркотиков – по ст. 309 УК Украины, а малый попал… за убийство женщины. При этом правая рука молоденького цыгана совсем не работала – отсутствовала кисть, с самого рождения. Как он «завалил» человека, так и осталось для меня непонятным.

Пока пацаны расспрашивали новичков, те стояли с баулами посредине хаты. Потом Длинному и Цыгану (я так их и буду называть) показали, где они будут спать. У меня оказалась самая короткая нара, мне предложили уступить свое место Цыгану, как самому низкорослому, а самому занять нару под Пикассо. Я заметил, что все привилегированные пацаны в нашей хате спят на нижних нарах. Пикассо тоже имел некоторое отношение к их компании, потому что очень красиво рисовал на заказ так называемые «марочки» - рисунки на кусках материи. Потом эти «марочки» зеки «отгоняли» (передавали) на свободу своим родным и близким, как подарок. Мне особенно запомнилась одна, нарисованная Пикассо для Царя, - рука в наручнике, держащая красивый букет роз, и внизу надпись: «Дарю цветы любимой маме!». Эту марочку Царь отослал матери в день рождения.

Нара Царя была самая удобная и «почетная». Находилась она возле батареи и рядом с телевизором. Телевизор тоже принадлежал Царю. По-соседству, справа от Царя, была нара Бабая, слева – Витька. Дальше Витька спал Лящ, потом – Шлема. Лящ мне сразу показался довольно грамотным зеком, возможно – бывшим студентом, потому что в первые дни моего заключения я видел его постоянно лежащим с какой-то книгой. Но первое впечатление оказалось обманчиво. Как выяснилось, Лящ читал, в основном, низкопробную детективную и приключенческую литературу, отслужил в украинской армии (и то, в основном, в дисбате), сам был тупым, ограниченным и инфантильным парнем. Катался в суд за угон автомашины. Я не успел узнать, сколько ему дали…

А на верхних нарах спали я, Саня-Одессит, Длинный, Вован, Электроник и Цыган.

Без разрешения хозяина никто не имел права садиться или ложиться на чужую нару.

Тем нашим революционерам, которые сегодня рискуют своей свободой, не вредно все это знать.

После «собеседования» все разошлись по своим местам. Пацаны с нижних нар выключили телевизор и радиоприемник, вставленный прямо в телевизор, и сели играть в домино. Играли до самого обеда.

Меня, уже в первый день пребывания в Николаевском СИЗО, администрация не оставляла своим вниманием, несмотря на то, что был выходной. Цыган умел брить голову, пацаны сказали ему побрить меня на параше. Он одной рукой довольно ловко обрил мне волосы. Но тут сломался станок, и побрить свою физиономию я не успел. В таком виде меня вызвали из камеры, отконвоировали вниз и представили молодому СБУшнику в черном пальто. Тот меня сфотографировал. Потом я вернулся обратно в камеру. Узнав, что меня фотографировали с бритой головой и щетиной на лице, пацаны долго и гомерически хохотали. Шлема даже назвал меня «украинским Бен-Ладеном».

…Да, когда меня вели фотографироваться, я вновь встретил вчерашнего Малолетку. Он выглядел довольно грустным. Увидев меня, он сразу спросил, в какую хату я попал. Я ответил, и сказал, что у меня пока все нормально. Малолетка с огорчением мне сообщил, что его хата плохая, телевизора там вообще нет. Больше я его никогда потом не встречал.

Со всеми пацанами я неплохо пообщался вечером, после ужина. Днем я сидел на наре и читал. В камере было довольно много книг, они лежали на телевизоре. Все книги были из тюремной библиотеки. Я взял одну из них.… Насколько помню, это оказалась повесть «Падение Берлина», написанная по воспоминаниям участников Берлинской операции 1945 года. Каждый зек в камере занимался, чем хотел. И только вечером все неожиданно обратили на меня внимание, собрались около моей нары и стали задавать мне вопросы относительно моего уголовного дела. Говорили со мной, в основном, Бабай, Витек, Пикассо и Саня-Одессит. Выяснилось, что далеко не все мои взгляды они разделяют, но, в основном, отнеслись ко мне лояльно. Так, Саня сказал, что, раз все мы оказались в одном несчастье, то должны помогать друг другу. Еще он меня предупредил, что после праздников на работу явится старший охраны Нового корпуса Леня.

Леня очень строгий, с ним надо вести себя осторожно, а сам Саня уже получал от него дубинкой по заднице. Хотя на свободе Саня мог бы дать отпор любому. Это был молодой здоровый парень моих лет, спортсмен, метатель дисков, и имел хороший рост – под два метра. У него на воле осталась жена и двое маленьких детей, по которым Саня сильно тосковал. «Катался» он полгода за соучастие в убийстве. Его нара оказалась по соседству с моей. Днем я мог садиться к нему и смотреть телевизор. Его личным приятелем был «местечковый еврей» Шлема. Саня-одессит постоянно подкалывал Шлему, говоря, что тот «ненастоящий еврей», потому что попал в тюрьму. Шлема, впрочем, на это не обижался. А сидел он по обвинению в краже коровы.

Следующий день почти ничем не отличался от предыдущего. Я обратил внимание, что Витек и Саня по утрам делают зарядку – в основном, отживаются от скамейки. Витек еще каждое утро и каждый вечер обливался холодной водой из крана – сказывалась привычка к военной дисциплине. Витек в свое время окончил Львовское высшее военно-политическое училище. При Союзе оно было самым престижным. Имел и гражданскую специальность - преподаватель истории. Следовательно, мы с ним были коллеги.

Витек долго служил в Германии, за это время избаловался, привык широко удовлетворять свои материальные потребности, и поэтому в капитализме видел только хорошее. Сидел по «интеллигентной» статье – за мошенничество. Подписал какие-то важные бумаги, о содержании коих, по его собственным словам, ничего не знал. Витьку обещали хорошо заплатить, но вместо этого он попал в тюрьму. На свободе у него осталась семья. Он находился под следствием уже давно, с весны 2002 года, и успел очень соскучиться по свободе. Он часто смотрел в окно.… Сбоку, напротив, находился женский корпус, а дальше, за тюремным забором, хорошо виден был Южный Буг. За Бугом просматривался Парк Победы с «чертовым колесом» и кусочек автотрассы с рекламным щитом… «Офигенная воля!», - говорил Витек. Он этому парку Победы и нашей тюремной жизни посвятил свои стихи, которые давал почитать и мне. Для непрофессионала они звучали довольно неплохо. На свободе он стихов вообще не писал, а тут – довели человека!

Потом, уже находясь в Одессе, я узнал, что Витек освободился.


Утром 6 января случилась неприятность. Я с нары уронил свою куртку. При падении куртка опрокинула стеклянный стакан с подсолнечным маслом. Масло разлилось по полу. Стакан был разбит. Кроме всего, оборвалась и упала каким-то дурацким образом и куртка Пикассо, и тоже испачкалась в масле. Я был в шоке и не знал, что теперь последует. Не знал, к кому обратиться за советом, так как все еще спали. Только Цыганенок не спал. К нему я и подошел. Цыган посоветовал мне сказать пацанам: «Я сделал бок». Потом добавил: «Пацаны с тобой будут базарить. Я с тобой не буду базарить», и отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен.

Я, конечно, прибрал за собой. Все обошлось благополучно. Когда все проснулись, я сразу признался, что «запорол бок», то есть сделал что-то плохое, что уже не исправишь. Царь только рассмеялся, а Бабай сказал, что сегодня «святой вечер», а поэтому нельзя ссориться и ругаться. В общем, мне повезло. Но Пикассо был на меня злой. Правда, он не причинил мне никакого вреда, но с тех пор относился ко мне несколько враждебно. Я предпочел при первой же возможности отсоседиться от него. Вечером Царь «подтянул» Цыгана на свою нару смотреть телевизор, а потом предложил ему занять верхнюю нару над собой. Я сразу вернулся на то место, где спал в первую ночь.

Вечером следующего дня Саня-одессит вручил мне свою швабру для потолка и сказал, чтобы я вытирал потолок. Сам он сидел уже полгода и считал, что ему, как старослужащему солдату, пора уже быть свободным от работы по хате. Во мне он нашел себе замену. Меня это не смутило, тем более, что занятий в камере было не так уж много. С тех пор каждое утро, а также после завтрака, обеда и ужина, мы с Вованом, Длинным и Электроником прибирались в хате, мыли пол и посуду, а также протирали швабрами потолок, чтобы с него не капало.

Незадолго до этапирования в Одессу, меня, в свою очередь, освободили от этих хозработ, возложив их на новичков-первоходов.

Могу даже похвастать, что, пока мы с Вованом, Длинным и Электроником занимались уборкой, то справлялись со своими обязанностями успешно, так что никто к нам не придирался в камере.

Я заметил, что окурки от сигарет сразу не выкидывают, а остатки табака стряхивают в отдельную пластмассовую баночку. Когда заканчиваются сигареты, берут газетную бумагу и делают «скрутки», которые курят. Это называется безотходным производством. Даже пепел идет для мытья посуды!

Еще на второй, или даже на первый день своего пребывания в этой хате, я захотел помыться. Мне сразу нагрели воды в объемистом пластмассовом баке с помощью большого кипятильника. Это тоже у всех вызвало уважение. Нормальный зек должен быть чистым и аккуратным, постоянно следить за собой. Соблюдение личной гигиены здесь особенно важно.

А вот Цыган не следовал этому правилу. Ему лень было пойти на парашу, закрыться парусом, и там обмыться. В результате он заработал репутацию «черта» и его перестали уважать. «Чертом» здесь жить нельзя.

…Однажды вечером, кажется – это было в день Рождества, мне впервые стало по-настоящему плохо. Я вдруг реально ощутил, что нахожусь в тюрьме, что это надолго, что неизвестно, когда снова выйду на свободу.… И вообще, застану ли в живых своих больных стариков… Мне стало очень больно и страшно за себя и за них. Я не удержался и поделился своими грустными мыслями с пацанами, игравшими тут же в домино. Однако не встретил никакого сочувствия! И даже напротив. Пикассо стал кричать, что «у всех жены и дети», Саня мне заявил, чтобы я в тюрьме не смел никому жаловаться на личные проблемы, а Царь сказал: «Как ты, Женя, до сих пор не понял, что народ – это баран! Ты ведь грамотный парень! Людей устраивает такая жизнь. Им плохо, а они живут, и никто из них не поднимается на борьбу. А ты сидишь за них!». После этого случая я ещё не раз и не два впадал в депрессию, но за моральной поддержкой уже ни к кому не обращался. Разве что к товарищам-подельникам во время редких наших встреч. Но об этом - не здесь…


Днем я иногда играл с пацанами в шахматы. Чаще всего – с Пикассо и с Саней. Саня сделал шахматы из хлеба, да так удачно, что они выглядели, как настоящие. Говорил, что это была очень трудная работа. Пикассо нарисовал доску на платке. Но они оба отказались со мной играть, потому что я у них постоянно выигрывал. Витек тоже сыграл со мной партию в шахматы, но не слишком удачно, после чего отдавал предпочтение игре в домино.

Когда я еще только заехал на тюрьму, пацаны спрашивали, было ли у меня на ИВС «погоняло» (прозвище, кличка). Я сказал, хоть и выглядело это нескромно, что меня там прозвали «Ленин». Но Царь резонно заметил, что В.И. Ленин был врагом монархии и не может быть в одной камере с царем. Поэтому все меня стали называть «Женя-террорист». Так я и именовался вплоть до этапа в ОСИ-21.

После рождественских праздников началось мое знакомство с тюремной администрацией. Самого начальника Николаевского СИЗО я так никогда и не видел, о чем ни капельки не жалею. А вот все остальные память о себе оставили. И не всегда хорошую. Но ведь это – тюрьма!

Леня вошел в камеру во время утренней проверки. Кто-то из пацанов сделал ему доклад: «Гражданин старшина, камера 609 на утреннюю проверку построена. Дежурный по камере такой-то». «А кто назначает дежурного?» – в свою очередь спросил старшина. «Вы», - сказали ему.

И так надо было делать каждое утро, кроме праздников и выходных. Мы выстроились перед Леней, как солдаты на плацу. Леня оказался высокий и упитанный хохол с усиками на добродушном, пышущем здоровьем лице. Лет ему было не более сорока. Добродушие странным образом сочеталось в нем с вредными качествами типичного тюремщика.

Леня начал знакомиться с новенькими, поступившими в последние дни. Прежде всего, он обратил внимание на меня и на Цыгана. Меня он сразу спросил: «Так это ты из тех, кто стрелял в милиционеров?». Я сказал, что да, из тех. Только я не стрелял. «Тебе повезло!», - отвечал он. Потом обратился к Цыгану: «А ты за что здесь?». Цыган объяснил, что за убийство. «Что, ваши женщины мало вам зарабатывают?» - сказал Леня. Больше он в тот раз ничего не говорил и вышел из камеры.

В тот день меня постоянно «выдергивали из хаты». Днем вызвали к молодому человеку в камуфлированной форме, как я потом узнал – оперативному сотруднику 2-го этажа Нового корпуса, иначе говоря – КУМУ. Кум захотел со мной познакомиться. Записал мои данные, поинтересовался, не обижают ли меня в камере. Я ответил, что нет. Кум перечислил вещи, запрещенные к хранению в камере, и настоятельно просил учесть; это, прежде всего, острые, колющие и режущие, стеклянные предметы, нитки, веревки... Совсем экстремальные условия! Карты тоже, безусловно, запрещены, так как с их помощью можно обманывать людей. Другие настольные игры допустимы: домино, нарды, шашки, шахматы. В заключение кум пошутил, что лучше бы мы взорвали Николаевский Горисполком, чем урну возле Киевского СБУ. В каждой шутке есть доля правды. Не исключено, что у кума были свои счеты с Николаевским Горисполкомом.

Когда я вернулся в камеру, пацаны стали расспрашивать о визите к куму. В таких случаях надо рассказывать все и не морозиться, чтобы не поставить под сомнение свою арестантскую репутацию. С кумовьями обычно дружат только «курицы», иначе говоря – стукачи. Я все подробно рассказал пацанам. После этого до этапа кум меня больше не вызывал.

Вечером меня дернули еще на дактилоскопирование. Особенно нагло в тот раз вел себя один длинный выводной с вытаращенными глазами. «Террорист?» – сразу спросил он. «Меня в этом обвиняют», - ответил я. Тогда он начал орать, какие мы все сволочи, людей убиваем, в ментов стреляем и т.д., угрожал меня избить.… Так он довел меня до первого этажа. Там стояли Леня и другой выводной. Леня меня спросил: «Ты чем раньше занимался? Учился где-то?». Я сказал, что у меня высшее образование, когда-то я работал учителем. «Чего же тебе в жизни не хватало?» – вновь спросил Леня. Я сказал, что всю жизнь я был неудачником. Выводной с дикими глазами заметил, что во времена Ленина мне бы поставили памятник, а сейчас это никому не надо. «Пятнадцать лет получит, дурачок!» - сочувственно промолвил Леня.

Потом второй выводной вывел меня во двор. Он был настроен более доброжелательно. «За что же так тебя?» - спросил он. «За недонесение», – ответил я. «Да, сейчас здесь многие ни за что сидят», – грустно констатировал этот молодой вертухай.

Он привел меня в Старый корпус. В коридоре я увидел Сашу Герасимова, стоящего на «растяжке» лицом к стене. «Растяжка» - это когда мусора заставляют ставить ноги шире плеч. Мне тоже приходилось так стоять, к счастью, недолго. Это пытка своего рода. Попытаешься изменить положение на более удобное – могут побить.

Я заметил, что руки у Саши на стене ладонями наружу, и ладони чем-то испачканы. Его волосы, обычно - довольно длинные, теперь были коротко подстрижены. Я не успел с ним даже поздороваться – меня сразу завели в маленькую комнату, где сняли отпечатки пальцев, сфотографировали еще раз в фас и в профиль. Накануне пацаны мне выдали, наконец, бритвенный станок, и я смог побриться, так что выглядел более-менее прилично.

Пока со мной производили все эти процедуры, мой конвоир спорил с другими мусорами о политике. Он пытался даже немного за нас заступиться, мотивируя это тем, что мы – коммунисты, а значит – сидим за трудовой народ. Зато все остальные орали, что коммунисты выполняли только продовольственную программу, и то паршиво. Настрой в тюрьме среди персонала был явно не в нашу пользу. После дактилоскопирования и фотографирования конвоир постарался поскорей меня увести.

Вечером пацаны в хате «создавали движуху», то есть активно участвовали в жизни тюрьмы. Бабай через окно переговаривался со своей подружкой, сидевшей в корпусе напротив. Царь через парашу говорил со своим приятелем из соседней хаты. Неожиданно «раскоцалась» дверь и вошел сам Леня. «Кто кричал туда?» - указал он на парашу. Все молчали. «Сейчас все будут получать дубиналом», – пообещал Леня и стал отстегивать дубинку. «Я кричал», - вышел вперед Царь. «Ты?» - не поверил Леня. «Да, я сознаюсь», – подтвердил Царь. «Тогда пошли со мной», – сказал Леня, и забрал Царя из хаты. Полчаса его не было. Потом Царь вернулся, довольный, как слон после бани. «Что там было?» - сразу стали все интересоваться. «Да ничего! Дал мне по заднице дубиналом пару раз, а потом кофе с ним пили!» – весело сказал Царь. Такой был Леня. Ему было скучно, и он вызвал Царя пообщаться.

В следующие несколько дней я познакомился с тюремной баней и с прогулочным двориком. Об этом тоже стоит рассказать.

В баню нас водили всей хатой. Вован заранее сказал, чтобы я одевался легко, несмотря на холод. Потом стало ясно, почему. В бане было очень тесно, на все - про все нам давали десять минут, надо было успеть раздеться, помыться и одеться. Сразу после нас заходила другая хата.… И так далее – по конвейеру.

А прогулочные дворики в Николаевском СИЗО находятся на… третьем этаже. Маленькие, сплошь из бетона. Сверху – решетка, еще чуть выше – сторожевая веранда, по которой расхаживают вертухаи и наблюдают за зеками. Правда, я лично во время прогулки их никогда не видел. Только слышал лай собак, которых на тюрьме вообще было много. Пацаны отказывались от прогулки: как раз начались крещенские морозы, никому не хотелось мерзнуть. Когда «простукивали» с коридора прогулку, пацаны отвечали: «гуляли!». Гулять выводили тоже всей хатой. Леня время от времени буквально выгонял нас на кислород. Тогда мы одевались потеплее и шли наверх – замерзать. Так и я, вместе со всеми, принудительно «погулял» раза три или четыре.

Целыми днями пацаны играли в домино, почти все. Я не играл, потому что не умею. Да и вообще к играм равнодушен. Если не было дел по камере, я читал книги, смотрел телевизор или общался с Вованом. В основном – с ним.

Вован – маленький несчастный зек. Ему было лет под сорок. Родом из России. Отец пятерых детей.… Но, по его словам, у жены с ним – не первый брак, так что половина отпрысков – не его. Раньше уже сидел. После освобождения так и не смог найти работу – и снова попал в тюрьму. На сей раз «заехал» сюда по статье 187 УК, по которой впоследствии обвинялись и некоторые мои товарищи: вооруженное ограбление магазина. Его подельник пошел «за паровоза», то есть за главного. Поймали их сразу, взяли с поличным.

Вован рассказывал о зоне много плохого и говорил, что мне туда лучше «не доезжать». Когда я ему рассказал обстоятельства моей «делюги» (уголовного дела), Вован выразил надежду, что я «вывалю» раньше всех (т.е. освобожусь). Еще он часто повторял, что на зоне «цепляются за каждую мелочь», постоянно рискуешь «влететь в забор», и что тюрьма – вообще не для меня. Он уже успел более-менее меня узнать и понять.… Потом мне не раз еще об этом говорили и другие зеки. Я с ними был, конечно, согласен.

По телевизору Царь со своими приближенными смотрел в основном «Окна» - скандальное шоу с Дмитрием Нагиевым, где вся человеческая грязь выворачивается наружу, и телесериалы. Мне понравилась только серия «Затерянный мир» в дневном сеансе – по мотивам произведений Артура Конан Дойля, но все остальное представляло собой голимую буржуазную пропаганду «нового образа жизни постсоветских людей». Мне это и на свободе уже надоело.

Зато книги в хате оказались хорошие. За время своего пребывания здесь я прочитал пару серьезных вещей о Великой Отечественной войне, в том числе «Балтийское небо» Чаковского – о ленинградских летчиках периода блокады, затем прочел «Хождение по мукам» Алексея Толстого. Этот последний роман дал мне Витек. Плохо только, что старушка-библиотекарша так и не принесла нам ничего нового, хотя сама время от времени появлялась возле кормушки и общалась с Царем. Иногда она запускала в нашу хату своего кота, и он сразу становился центром внимания – в тюрьме каждое живое существо очень много значит.

Один раз Леня устроил нам «развлечение». Пацаны что-то «напуршили», то есть сделали не так, Леня зашел в хату злой, ударом ноги опрокинул банный бак и сказал: «Это чтобы вам скучно не было!». Потом сразу вышел. Мы все бросились спасать свои вещи, стоявшие под нижними нарами. Воды вылилось очень много, и она растеклась по всей хате. Затем мы полчаса, не меньше, вытирали пол. Саня сказал, что это далеко не первый и не последний сюрприз Лени.

Где-то в середине января 2003 года я получил в Николаевском СИЗО первую передачу от партийного товарища Вити. «Зашли» продукты, полотенце, мыльно-рыльные принадлежности. Я в этот момент находился в камере вдвоем с Цыганом, остальные пацаны ушли в баню. Я остался по причине нездоровья, т.к. немного простыл и чувствовал себя неважно, а Цыган, как истинный «черт», просто не хотел мыться. По возвращении из бани, Бабай начал «качать березу», т.е. выяснять, кто без спросу взял сигарету из его пачки. Подозрение пало сразу на нас с Цыганом. Я, как мог, постарался убедить Бабая, что мы этого не делали. Бабай поверил мне, но не Цыгану. Тем не менее, «спросить» за сигарету с Цыгана Бабай не мог, поскольку не было доказательств. Выручила моя передача. В ней оказались чай, сахар, мандарины, апельсины и сигареты – это сразу разрядило обстановку. Если до этого у меня с «ведущими» хаты были несколько натянутые отношения, по после получения передачи меня сразу все «зауважали». Бабай пригласил меня к себе на нару и поговорил со мной по душам о тюремной жизни. Объяснил мне, как вести себя в дальнейшем, и в таких случаях тоже. Прежде всего, я не должен никому ничего обещать. А уж если пообещал, то: «пацан сказал – пацан сделал!». Здесь выполнение своего обещания намного больше значит, чем на свободе. Иначе заработаешь репутацию «фуфлыжника» или «балабола», что в принципе одно и то же. Этому совету я стараюсь следовать до сих пор. Если на свободе вы встретите человека необязательного – значит, он явно не сидел!

С другой стороны, - поведал мне все тот же Бабай, - людям на тюрьме нельзя доверять. Друзей здесь, скорее всего, вообще не бывает. Сегодня к тебе обращается зек за помощью, а завтра ты ему не нужен, и он может тебя спокойно «обосрать», т.е. оскорбить при случае, и даже «послать», сказав: «Иди броди!». На три известные буквы здесь не посылают – чтобы самим не нарваться.

Именно к такой категории людей относился Цыган, которого Бабай считал «гнилым человеком». Сам Бабай раньше был курсантом Харьковской высшей школы милиции, обвинялся в убийстве по неосторожности. В результате был вынужден расстаться со своей будущей карьерой. Зато уголовный мир он знал хорошо. Да и вообще он был резким, но справедливым человеком, в чем я потом не раз убедился.

С Пикассо я в тот день тоже помирился. Потом я отдал «на общак» сигареты, половину чая, головку лука и чеснока. Был еще и «вольнячий» хлеб, то есть купленный на свободе. Мы с Вованом и Электроником накрыли «поляну», то есть хороший стол, и нормально поели. Рядом крутился Цыган и постоянно ныл, чтобы и ему перепало. Пришлось сунуть ему бутерброд, чтобы отстал. Еще я подарил ему одно из своих полотенец, но думаю, что оно ему не понадобилось, - он и умываться-то не умел. Ну и черт с ним!

Потом заглянул в «кормушку» «козел» Петя и подал мне бумагу – заявление на передачу от Вити. На обратной стороне было написано: «Женя, что надо?». Я написал и поблагодарил за заботу. Для меня это было не только материальной помощью, но и большой радостью. Тем временем на другом конце стола пацаны уже заварили чифир и подтянули меня. И вот я узнал, что это такое.… На ИВС я попробовал его один раз, когда нам выдали кипяток, но тогда чифир у нас получился слабым. В тюрьме этот напиток почти необходим: разгоняет кровь, придает ясность мысли. Хотя лучше, конечно, им не злоупотреблять – разъедает все внутри со временем.

Впоследствии я еще раз, на этом СИЗО, пил чифир из зеленого чая… Мне он вообще показался «термоядерным». А так я всегда предпочитал обычный чай с сахаром, что никогда не вредно, тем более – в местах, где так мало других радостей и развлечений. Петьке-«козлу» тоже пришлось дать бутерброд за услугу.

И в дальнейшем любая передача играла важную роль в «создании движения» и в решении многих вопросов.

После Старого Нового года в камере началась «текучка». Некоторых наших зеков перебрасывали в другие хаты, к нам «заезжали» новые люди.… Так, от нас перевели Саню и Цыгана, а Пикассо забрали на этап. Потом, как стало известно, его осудили в Кировограде, откуда он сам был родом. А держали его у нас, потому что своего СИЗО там не было. Что у него была за «делюга» - я так и не узнал. Саню вскоре тоже отправили по этапу – в Одессу, несколько раньше, чем меня. К нам «заехали» пара человек, обвиняемых в бытовом убийстве: некий Серега из Очакова и Вася из села. Вполне приличные люди.… С Серегой я даже подружился, мы постоянно общались. Он случайно завалил кулаком одного рецидивиста, за что следак ему даже спасибо говорил. Но сидеть все равно придется – закон есть закон! Этот парень был круглый сирота, родители его погибли в автокатастрофе, после их смерти он жил в частном доме один и работал шофером на гормолзаводе. У него еще был старший женатый брат. Сереге исполнился 21 год. А завалил он того бандюгана на какой-то пирушке, где тот первый «наехал» на Серегу. Серега его ударил – и убил. Сам он был по характеру вполне добродушным парнем, но в нем чувствовалась недюжинная физическая сила. Надеюсь, что долго он в тюрьме не задержится – таким людям надо жить и работать, а не сидеть без толку за решеткой.

Васю из селя «забросили» поздно ночью. Он вошел в хату и сразу положил пачку сигарет на телевизор: «Курите, пацаны!». Пацанам это понравилось. Васе указали на нару, где ему предстояло спать до утра, и сказали, что потом с ним поговорят; в тот момент не спали только я, Бабай и Витек, вот Бабай и Витек его и встретили, а я наблюдал с нары. Утром Васю обрили и поставили «смотрящим» за мытьем посуды.

В середине января прокурор города или области, точно не знаю, производил обход тюрьмы. Рожа у него была довольно наглая. Когда он со своей свитой вошел в камеру, то первым делом заглянул под нары. Увидев на царевом телевизоре наклеенную вырезку из журнала с девушками в купальниках, подошел и сорвал ее со словами: «В тюрми сидитэ – нэма чого на дивчат дывытысь!». Потом поинтересовался, нет ли среди нас иностранцев, и вышел. Вот из-за таких, как этот тип, я мог бы остаться за решеткой надолго…


После первой передачи мне почти каждый день стали приносить белый хлеб и всегда горячий, - Витя оставил деньги и на моем счету. Стало повеселее. Через неделю «зашла» вторая передача. Потом третья - в феврале. Итого «грели» меня здесь три раза.

В конце января меня снова неожиданно вызвали. На следственные действия я еще не выезжал, и не знал, зачем я им нужен. Меня опять ждал тот придурок-конвоир с дикими глазами – хоть из хаты не выходи! Но кто меня спрашивать будет, хочу я выходить или нет… Ладно, хоть в этот раз конвоир вел себя тихо, - и я потом понял, почему. Меня отвели на Старый корпус и завели в камеру, где находились только стол и две скамейки. Встретил там меня мужчина средних лет, протянул руку для знакомства и представился моим адвокатом, с которым мой друг Витя заключил договор о моей защите. Звали адвоката Хомченко Владимир Георгиевич, 1956 г.р. В тот день я написал заявление, мы договорились о том, что будем действовать согласованно. Первая встреча с адвокатом была непродолжительной. После его визита я начал выезжать на следственные действия, о которых пишу в отдельной главе. Здесь остановлюсь только на наиболее запомнившихся моментах выезда именно из тюрьмы.

В отличие от ИВС, выезд из тюрьмы – это целая процедура. Обычно вызывали меня из камеры поздним утром, после проверки. Заводили в пересыльный боксик, где я ждал машину из СБУ в течение одного часа или двух. За это время я мог пообщаться с людьми, тоже сидевшими в этом боксике. Конечно, разные были люди.… Но, в основном, сидели нормальные. Были такие, с которыми я за эти часы мог завязать доверительную беседу, узнать об их проблемах, рассказать, как сам я сюда попал. Многие меня понимали и принимали мои политические взгляды. «История повторяется!», –часто слышал я от николаевских зеков. Один молодой пацан подошел ко мне и специально взял меня за рукав куртки, чтобы убедиться, что в стране уже есть революционеры, а я – один из них, рядом стою, реальный, живой! Тут же стоял еще бывший учитель физкультуры, при выходе из боксика он мне сказал: «Любыми путями отмежевывайся в суде от оружия! Сознайся в газетах, листовках, агитации – только не в использовании и хранении оружия! Если хочешь пораньше выйти на свободу». Этот совет я запомнил и принял к сведению.

Один раз сидел в боксике с наркоманами. Они целый час обсуждали легенду, согласно которой «два брата-близнеца 22-х лет, коммунисты, ездили по всей Украине и мочили мусоров в Киеве, Николаеве, Одессе, и даже замочили двоих из спецподразделения «Сокол». Было очень смешно слушать эти байки о своих товарищах-подельниках, но я сдержался и не сказал им, что дело было не совсем так и что я сам некоторым образом имею отношение к этому делу.

Был еще случай, когда меня на обратном пути закрыли одного в «стакане». Я просидел там без малого пять часов. Наступил вечер, потом стало совсем темно… Нестерпимо хотелось в туалет, но именно здесь параши не было. Кроме всего прочего, было холодно. Я вспомнил и «спел» про себя все революционные и военные песни, какие слышал за свои 29 лет, – а за мной все не являлись. Наконец, к решетке моего «стакана» подошел какой-то вертухай и спросил, что я здесь делаю, когда на тюрьме скоро отбой? Я сказал, что «домой» хочу – в хату, а меня никто отсюда не забирает. «Чего же ты не кричал?» – спросил он и отвел меня в мою камеру. Я не стал ему объяснять, что после «вежливого» приема меня в эту тюрьму и не менее «вежливого» отношения ко мне с их стороны, мне не хотелось лишний раз кричать.… В Одесском централе я уже стал несколько наглее.

Попав, наконец, в «родную хату», я первым делом «дико извинился» перед пацанами и сказал, что я только что из боксика и мне надо срочно в туалет. Пацаны еще не закончили ужинать, но, услышав о моих приключениях, посмеялись и пропустили по моему делу на дючку. А вообще, мое одесское выражение «дико извиняюсь», понравилось Царю и он его потом часто повторял.

Случалось отдавать всю свою одежду на «прожарку» и ходить по камере почти голым. Это было, когда я в СБУшном воронке при выезде нахватался «гусей» – вшей. Я сразу сказал об этом пацанам, чтобы и они тоже от меня не подхватили. Царь тут же подтянул «козла» – и все мои шмотки пошли на обработку очень горячим паром, проще говоря – на прожарку. За день проблема дезинфекции была решена.

Как-то раз в хату заехал новый зек. Это оказался подельник Вована. Они поздоровались, и мы втроем сели пить «купец» – крепко заваренный чай с сахаром. (Не путать с чифиром – купец слабее). Подельник Вована рассказал, что раньше он сидел в Кишиневском СИЗО и голосовал за молдавских коммунистов. Но при этом добавил, что Воронин обманул надежды своих избирателей и не возродил в Республике Молдова социализм, как он обещал ранее. На Украине он в 1998 году тоже голосовал за Симоненко – кандидата в президенты от Компартии Украины. Но этим и исчерпывалось все хорошее, что можно сказать о вновь прибывшем. Я понял, что такие люди, как подельник Вована, живут от «делюги» до «делюги», а работать попросту не хотят. А коммунистов он любит только за то, что при Союзе зеков на зонах лучше кормили.

Вован приучил меня к коллективизму. В тюрьме не принято питаться или пить чай одному, если рядом есть люди, с которыми ты делишь общий стол. С тех пор, как я начал получать передачи, я подтянул к себе Вована, которого мне просто было жалко, и у которого я обнаружил хорошие человеческие качества, Электроника, с которым мы вместе по хате работали, и Серегу, моего приятеля, который тоже «грелся» и все вносил в наш «общак». А когда я, по привычке одинокого холостяка, однажды захотел сам выпить чаю, то получил от Вована заслуженный нагоняй. Он, без лишних грубых слов и оскорблений, но вполне убедительно меня отругал. С тех пор я стал вести себя в таких случаях правильно. Человек живет в обществе – и в тюрьме, и на свободе, - и об этом надо помнить всегда.

…Но вот в хату влетел разъяренный Леня, дал дубиналом по задницам Вовану и его подельнику и забрал подельника с собой. Оказалось, Вован и его подельник должны были сказать мусорам, чтобы их вместе не сажали – это запрещено украинским Законом о предварительном заключении! (Лично я полагаю, что дубиной надо было огреть тех мусоров, которые должны смотреть, кого с кем сажают, - но не станешь же доказывать это Лене!..).

Стоит особо рассказать и о николаевском наркомане Длинном, заслужившем в хате репутацию «кишкоблуда» и «бандарлога». Грела его со свободы старшая сестра, которая была баптисткой и не загоняла ему сигарет. Грех, видишь ли! Хотя знала, что Длинный курит. Приходилось бедняге сидеть на скрутках. А, кроме всего прочего, он любил покушать, и передач ему не хватало. Баланды – тоже. На обед Длинный мог съесть пять паек каши. Но потом Царь сократил ему рацион, так как по ночам Длинный имел обыкновение устраивать громкую «артиллерийскую стрельбу». Желудок или кишечник был у него разбит, и Длинный совсем не чувствовал во сне, как он другим спать не дает. В таких случаях Царь поднимался с нары, будил Длинного кулаками и гнал его на парашу. Да, в условиях хаты лучше самому следить за своим кишечником, иначе будут проблемы, как у этого несчастного Длинного.

Однажды Длинный взял у Шлемы иголку, которая в тюрьме под запретом, и хранилась у нас в камере тайно, в единственном экземпляре. При периодических шмонах (обысках), иголку и другие «заперты» Шлема умел хорошо «тупиковать», то есть прятать. Так вот, этот Длинный, зашивая себе что-то из одежды, умудрился сломать единственную иголку, т.е. «запорол бок», сделал нечто непоправимое. Витек обозвал его «бокопором» и добавил, что в другой хате, где могут сидеть «злые зеки», он бы получил тромбоном по голове. Ладно, хоть Длинный догадался извиниться перед пацанами.

Но, несмотря на эти недоразумения, пацаны Длинного жалели и подкладывали ему в миску каши, как самому прожорливому.

Кажется, я уже писал, что в тюрьме не любят «крыс», - тех, кто ворует у сокамерников. На свободе делай что хочешь. В тюрьме – «разведи», попроси, выиграй, наконец, но не крысятничай! С «крыс» тут спрос самый строгий. «Крысоловством» в хате занимался Бабай. Он больше всех не любил именно «крыс».

Часто он выключал телевизор и «качал березу», т.е. обращался ко всем обитателям хаты: кто без спросу опять взял сигарету из его пачки? Пачку сигарет он почему-то всегда держал на виду – быть может, и для приманки. Обычно сигареты пропадали у него по ночам. Раз он всю ночь не спал - ловил «крысу». Увидев, как я иду на парашу, он недовольно пробурчал: «Чего ты не спишь, Террорист? Я не тебя пасу!». Меня он ни в чем не подозревал.

Но однажды Бабай все-таки поймал похитителя сигарет – Длинного. В результате несчастный наркоман имел крупные неприятности: он не только получил пару раз кулаком в грудь и выслушал все, что Бабай думает про таких «гнилых пацанов», но и заработал репутацию «крысы», которая может омрачить все его тюремное будущее.

Сразу предупреждаю, что при таких личных разборках между двумя зеками – со стороны лучше не вмешиваться, если нет крайней необходимости. Можно, конечно, было «потянуть мазу» за этого Длинного.… Но, во-первых, это дополнительная ответственность, которую еще и не каждый «вывезет» (выдержит), а во-вторых – Длинный, действительно, был неправ.

Не знаю, как бы дальше жил Длинный в этой хате, но в феврале 2003 года все мы, сидящие здесь, подверглись групповому наказанию. Пацаны спалились за игрой в карты. Играли, конечно, не все, но здесь еще есть такое понятие, как круговая порука. Неожиданно в хату ворвались мусора и объявили «административный шмон». Те, кто играл, свои карты успели спрятать, но это нас не спасло, все равно при шмоне нашли какие-то две колоды: одну – заводского производства, другую – самодельный «пулемет». Пока их искали, нас всех выгнали в коридор и заставили сесть на корточки лицом к стене. Вертухаев прибыло очень много, и презлых, – приходилось делать все, что они велят.

Раньше ничего подобного не случалось. На предыдущих шмонах Бабай успевал и сам принять меры предосторожности, и «маякнуть» в соседнюю хату: «Не расслабляйтесь! Вы – в тюрьме». И там быстро все понимали. Но сейчас и Бабай, и Царь, и другие наши «авторитеты» сидели рядом с нами, держа, как и мы, руки за головой, и молчали. Чувствовалось, что мусора нынче шутить не намерены.

А потом всех заставили встать и начали лупить дубинками по задницам, по ногам, по почкам. Кто-то пытался протестовать, но Леня сказал: «В таком случае поедешь на карцер – там получишь больше!». Но меня Леня не дал мусорам бить. Он подошел ко мне и, со словами «никогда еще не бил учителей», треснул меня пару раз дубинкой по заднице, а затем велел идти в хату. Правда, мне и эти «пару раз» мало не показались…

После этого, что называется, «раскидали хату». Остались Царь, Бабай, Витек, Шлема, Лящ и я. Остальным, в том числе Вовану, Васе, Сереге, Длинному, Электронику приказали собираться. Мне накануне как раз зашел в передаче хороший зековский бушлат, и я отдал его Вовану. Сидеть этому бедолаге предстояло еще долго. У него как раз подходил к концу суд, и Вован не питал иллюзий насчет того, сколько ему «светит» в итоге. Сам я уже готовился к этапу, о чем меня предупредил адвокат на одной из наших с ним встреч в СИЗО, - лишние вещи были мне не нужны.

Почти сразу, как забрали перечисленных пацанов, к нам в хату забросили совсем молодых ребят-наркоманов. Раньше они сидели с Сергеем Бердюгиным. Я услышал от них жуткие подробности о том, как давила Серегу машина буржуазного «правосудия», но об этом хочу написать в особой главе.… С этими парнями я сидел до этапа.

Незадолго до этапа адвокат Хомченко предупредил, что положение наше очень серьезное. На свободе осталась лишь Нина Польская. У меня ситуация была еще относительно благоприятной – если сравнивать с положением Данилова или Алексеева, - но, учитывая все обстоятельства уголовного дела, адвокат ничего хорошего обещать не мог. Я понял, что должен быть готов к длительному заключению, по крайней мере – предварительному…

Вскоре слова адвоката подтвердились. Как раз на День Влюбленных - 14 февраля - следователь СБУ из Полтавы Пилипенко А.П. сделал мне подарок прямо в СИЗО. Нас с Яковенко вдвоем вызвали к нему.

Андрей Яковенко сидел на первом этаже. Внизу мы и встретились. За то, что поздоровались, мы с ним на пару получили по головам от вертухаев. В кабинете следователя Андрей успел мне шепнуть: «Не говори ничего лишнего!». Пилипенко объявил нам о продлении санкции на арест еще на два месяца и велел готовиться на этап. Поговорить нормально нам с Яковенко в тот раз не удалось.

За несколько дней до моей отправки на Одессу, в хату заехал новенький – Вова Заяц из Винницы. Пацанам сказал, что «катается по Украине уже год за ограбление, которого не совершал». Потом пожаловался уже лично мне, что тюрьма его «достала». Мы играли с ним в шахматы, вместе ели, а на этап Заяц выделил мне вермишель-мивину в пачках. Цыган выехал еще до случая с картами. Леня огрел его один раз дубинкой, когда Цыган спал днем, Цыган на него обиделся, потом его забрали в другую хату. Ненадолго он возвращался – ждал в течение часа у нас отправки на этап. Никто с ним не хотел общаться, он весь этот час просидел в углу один.

Меня проводили хорошо. На дорогу чифирнули. Это было вечером 22 февраля. Леня забрал у меня постель. Петя-козел сказал мне на прощание, что он сохранил свой партбилет советского образца и, когда мы победим, чтобы и его имели в виду… Бабай посоветовал мне дать старшему пачку сигарет, если я вернусь из Одессы. Тогда старший приведет меня обратно в эту же хату. Хату 609.… Это и номер комнаты в общежитии моего университетского товарища в Одессе, – поэтому я запомнил.

Но в Николаевский СИЗО мне уже не пришлось вернуться. Шлема сказал на прощание: «Не заедешь обратно – проезжай дальше!». Прозвучала из-за двери команда: «С вещами на этап!». Я шагнул за порог. Начинался новый этап в моей тюремной жизни…




Похожие:

3. Николаевский сизо 01-22. 02. 2003 г.) Утром 3 января дверь моей камеры ивс открылась, прозвучала команда: «Семенов, Безполетов – с вещами на выход!» iconКнига первая выбор
Когда открылась дверь и ввели Андрея, Макс проворно спрыгнул с подоконника и недовольно пробубнил
3. Николаевский сизо 01-22. 02. 2003 г.) Утром 3 января дверь моей камеры ивс открылась, прозвучала команда: «Семенов, Безполетов – с вещами на выход!» iconПапка вернулся, сорвалась с места дочь и повисла на шее у отца
Дверь решительно распахнулась, заставив всю семью обернуться, на пороге стоял улыбающийся мужчина. В одной руке он держал клетку...
3. Николаевский сизо 01-22. 02. 2003 г.) Утром 3 января дверь моей камеры ивс открылась, прозвучала команда: «Семенов, Безполетов – с вещами на выход!» iconКнига в моей жизни». Ученика 10 «гис» класса
Для меня книга как закрытая дверь: взял книгу – подошел к двери. Отрыл ее «золотым ключиком» своего интереса и желания, начал читать....
3. Николаевский сизо 01-22. 02. 2003 г.) Утром 3 января дверь моей камеры ивс открылась, прозвучала команда: «Семенов, Безполетов – с вещами на выход!» iconПо поводу моего задержания остаётся добавить, что «заехал» я на ивс по ст. 263 Уголовного Кодекса Украины, которая звучит примерно так: «хранение и незаконное обращение с оружием и взрывчатыми веществами»
Бондарь перед отправкой на ивс – слишком уж убедительными им показались приведенные мною доводы! До конца судебного заседания мне...
3. Николаевский сизо 01-22. 02. 2003 г.) Утром 3 января дверь моей камеры ивс открылась, прозвучала команда: «Семенов, Безполетов – с вещами на выход!» iconНиколаевский сельсовет муниципального района Туймазинский район республики башкортостан
О внесении изменений в решение Совета сельского поселения Николаевский сельсовет от 11 декабря 2012 года №121 «О бюджете сельского...
3. Николаевский сизо 01-22. 02. 2003 г.) Утром 3 января дверь моей камеры ивс открылась, прозвучала команда: «Семенов, Безполетов – с вещами на выход!» iconВедущие Маша и Максим
Маша: Утром мы провели жеребьёвку. Согласно жеребьёвке первые на эту сцену выходит команда 6 класса
3. Николаевский сизо 01-22. 02. 2003 г.) Утром 3 января дверь моей камеры ивс открылась, прозвучала команда: «Семенов, Безполетов – с вещами на выход!» iconВиктор Розов «В поисках радости»
Справа дверь, ведущая в прихожую. Слева дверь в комнату, в которой живут Федор и его жена Лена. В середине, ближе к левому углу,...
3. Николаевский сизо 01-22. 02. 2003 г.) Утром 3 января дверь моей камеры ивс открылась, прозвучала команда: «Семенов, Безполетов – с вещами на выход!» iconВиктор Розов «В поисках радости»
Справа дверь, ведущая в прихожую. Слева дверь в комнату, в которой живут Федор и его жена Лена. В середине, ближе к левому углу,...
3. Николаевский сизо 01-22. 02. 2003 г.) Утром 3 января дверь моей камеры ивс открылась, прозвучала команда: «Семенов, Безполетов – с вещами на выход!» iconДэвид Уэнам о… о своей бурной юности
Я действительно находил, что это здорово, то, что у меня нет собственной спальни. По существу моей спальной была столовая, и я выкатывался...
3. Николаевский сизо 01-22. 02. 2003 г.) Утром 3 января дверь моей камеры ивс открылась, прозвучала команда: «Семенов, Безполетов – с вещами на выход!» iconНиколаевский сельсовет муниципального района Туймазинский район республики башкортостан
Межбюджетных трансфертов из бюджета сельского поселения николаевский сельсовет муниципального района туймазинский район
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©lib2.podelise.ru 2000-2013
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы