4. особенности украинского национального следствия icon

4. особенности украинского национального следствия



Название4. особенности украинского национального следствия
Дата конвертации24.10.2012
Размер258.38 Kb.
ТипДокументы
источник




4. ОСОБЕННОСТИ УКРАИНСКОГО НАЦИОНАЛЬНОГО СЛЕДСТВИЯ


Еще пребывая на ИВС, я узнал от первых моих сокамерников, как сразу после николаевского инцидента 22 ноября 2002 года мусора искали меня и моих товарищей. Прежде всего, они отловили огромное количество наркоманов и просто случайных молодых людей по всему городу. Любой, кто вызывал хоть малейшее подозрение, сразу задерживался и доставлялся в Гитлеровский райотдел. Пацаны рассказывали, как коридоры всех трех этажей райотдела были забиты стоящими лицом к стене задержанными парнями, а мусора ходили вдоль стен и всех лупили дубинками. Многие из задержанных не выдерживали и писали "явки с повинной": "Я стрелял", "Я стрелял"… И таких "явок" мусора собрали несколько сотен! Не исключено, что, если бы они нас все-таки не отловили, то обязательно кто-то другой бы за это сел. Гестапо - и только!..

Сергей – сокамерник мой по ИВС – тоже рассказал мне один случай. Незадолго до своего ареста он ехал по городу в маршрутке. Как раз дело было в конце ноября – начале декабря 2002 года. Вся милиция Николаева буквально стояла на ушах. В маршрутке с Сергеем ехал какой-то ОМОНовец. Неожиданно он остановил машину, подошел к Сергею и велел тому выходить. Водителю приказал, чтобы вернул Сергею деньги. На остановке ОМОНовца поджидал его коллега. Подведя к нему Сергея, ОМОНовец спросил: "Этот?". Второй ОМОНовец взглянул на фоторобот и ответил: "Нет, не похож". Тогда первый мент извинился перед Сергеем и отпустил его.

Но далеко не всем николаевским пацанам повезло так, как Сергею. У многих тогда здоровье отняли…

Перед Новым годом меня возили на допрос в Николаевское управление СБУ к следователю Грицаю. Меня привезли к нему в наручниках, и один из конвоиров спросил: "Если я сниму с тебя наручники, ты хорошо будешь себя вести?". Я ответил утвердительно. Тогда он задал еще вопрос: "А зачем ты в райотделе на "беркутят" кидался?". Я не стал ему подробно рассказывать, как меня там избивали, а просто пообещал, что здесь ни на кого кидаться не буду. После этого он наручники с меня снял, но пожаловался: "А вот твой подельник Артем казанок со взрывчаткой пытался на квартире взорвать. И меня бы мог там укокошить… Убежденный коммунист!!".

К тому времени СБУ уже очень многое было известно. Следователь Грицай лишь поговорил со мной о моем участии в распространении нелегальных листовок, чего я и не отрицал, и сообщил мне о моих товарищах, которые на тот момент были уже схвачены.… В конце своего повествования я прилагаю отдельные рассказы о каждом из них, – о ком успел написать. На допросе я признал факт соучастия в распространении листовок у воинских казарм (при этом я объяснил и мотивы своих действий), а также недонесение по известному мне николаевскому эпизоду 22 ноября. К моим показаниям следователь Грицай от себя приписал слова, которых я не произносил, и которые унижали меня, как личность. В тот момент я был в шоке от всего, что со мной произошло.… Это сейчас я знаю, что следовало воспользоваться своим правом отказа от подписи. Следователи СБУ – Грицай и другие – всякими способами пытались приписать мне показания против Доктора, от которых я в суде категорически отказался.

Еще в райотделе я узнал, что при обыске 13 декабря 2002 года в николаевской квартире "нашли"… наркотики. Насколько мне известно, никто из наших эту гадость не употреблял и употреблять не мог. Наркотики могли туда только подбросить. Но следователи СБУ на полном серьезе ухватились за эту версию, и даже состряпали Доктору обвинение в хранении наркотиков без цели сбыта, по ст. 309 УК Украины! Любой ценой они стремились нас не только "упаковать", но и выставить перед общественностью в самом порочном виде. Хотя я не думаю, что им это удалось. К этому я еще вернусь.

После первого допроса (конечно, без адвоката) следователь Грицай приказал конвою доставить меня в суд для получения санкции на арест. Повезли меня в обычных "Жигулях" на заднем сидении. Разумеется, в "браслетах", то есть в наручниках. И так возили все время. Мой арест был официально оформлен 20 декабря, через три дня после задержания. По сравнению с тем, как обошлись с некоторыми из моих подельников, это еще нормально.

В тот день все мусора праздновали День украинских правоохранительных органов. Когда меня доставили в суд, то там уже шла "галимая" пьянка. Судьи "гужбанили" (веселились) в смежной с залом суда комнате. Одна из секретарш, увидев, как меня заводят в зал под усиленным конвоем и в "браслетах", закричала: "Санкция на арест!" и выгнала всех посторонних. Мои два конвоира, даже если со стороны поглядеть, действительно были страшными: оба здоровенные, в бронежилетах и с автоматами! Меня завели за деревянную перегородку. Наручники не снимали. Судьи долго не было. Я сидел между двумя конвоирами, а напротив – следователь Грицай и прокурор в форме. Они о чем-то тихо переговаривались.

Наконец в зал буквально забежал молоденький мальчик и сообщил нам, что он - судья. Сев в свое кресло, он быстро зачитал обвинительное заключение в отношении меня. Затем этот ребенок поднял голову и спросил: "Подозреваемый Семенов, вам понятно, в чем вас обвиняют?". Я ответил, что ничего не понял из того, что он только что протараторил. Тогда этот судья начал поспешно мне разъяснять, что в обвинительном заключении речь идет о целом арсенале оружия, найденного при обыске 13 декабря на квартире в Николаеве, и что часть этого оружия принадлежит, оказывается, мне… Я просто опешил.

Потом судья помянул еще какую-то гранату Ф-1, и при этом даже схватился за голову. Я пытался объяснить, что никакого оружия там не видел, кроме двух пистолетов, а сам вообще никаких дел с оружием не имел.… Тем не менее, этот мальчик решил дать мне два месяца ареста. Было видно, что он спешит как можно скорее закончить неприятную для нас обоих процедуру и убежать пьянствовать дальше. Но ведь надо же соблюсти хоть некоторые формальности! Он обратился к следователю Грицаю и к прокурору – те, естественно, не возражали. Меня судья тоже спросил о моем отношении к предстоящему аресту. Тогда я сказал, что ни с задержанием, ни с арестом не согласен, и все содеянное со мной рассматриваю, как политическое преследование со стороны украинских властей. После этого судья на минуту выскочил из зала - скорее всего, в туалет, – а потом быстренько зачитал свое решение и сразу убежал - в ту комнату, где "гужбанили". Вот так я и стал арестантом. Грустно и смешно вспоминать всю эту комедию!

Ровно через неделю после ареста, 27 декабря, меня снова привезли к моему «другу» – следователю Грицаю. Следователь предъявил мне обвинение в «соучастии в террористической группе под руководством Яковенко», по статье 258 ч. 4 УК Украины. Я это обвинение не признал и написал: «Обвинение не признаю. Действовал согласно своим взглядам и убеждениям». Признал я только распространение листовок у воинских казарм в Одессе и распространение газет, а также факт недонесения о стрельбе по работникам милиции в Николаеве (но именно эту статью 396 УК Украины мне почему-то не вменили). Защитника у меня не было. Грицай наспех нашел где-то адвоката Наталью Бросалину (которая тогда уже защищала Олега Алексеева), и попросил ее поприсутствовать на предъявлении обвинения, чтобы «делу дать законный вид и толк». Бросалина посидела немного рядом со мной и расписалась в постановлении и в протоколе.

После предъявления обвинения я стал требовать у следователя Грицая предоставить мне постоянного адвоката на все время следствия и суда. Вначале следователь пытался меня отговорить, даже грозил мне, что «будет еще хуже», но я стоял на своем. Сами понимаете, почему. Наконец, Грицай поднял телефонную трубку и позвонил в Одессу Шушаре Ирине Ивановне. (Ее тоже работники СБУ хотели привлечь к уголовной ответственности, как «пособницу террористов», но ее спас преклонный возраст). Ирина Ивановна была дома. Грицай сообщил ей, что Евгений Семенов в данный момент находится в его кабинете и что Семенову нужен адвокат. Ирина Ивановна обещала, что «сделает». При этом Грицай еще пытался убедить Ирину Ивановну, будто нас тут никто не избивает, и в отношении нас старательно соблюдаются все процессуальные нормы.

К тому времени на воле уже было известно о пытках и избиениях, применяемых к политзаключенным в первые дни задержания и ареста. Несовершеннолетняя Нина Польская, после долгих дней издевательств, была все-таки освобождена под подписку о невыезде, и успела нашим товарищам все рассказать. Поэтому следователь и чувствовал потребность «отмазаться».

Затем Грицаю захотелось еще раз меня допросить, но я наотрез отказался отвечать на вопросы, пока не будет моего адвоката. На этом мы с ним расстались.

В тот вечер на ИВС я вернулся поздно, уже после отбоя. Больше Грицая я никогда не видел. А со своим адвокатом познакомился только через месяц, уже в стенах николаевского СИЗО. Об этом адвокате, действительно «личности сложной и противоречивой», я еще напишу.


Только после всех новогодних праздников и после вступления в дело адвоката, меня стали вывозить на следственные действия. Был уже конец января 2003 года. Я сидел не в ИВС, а в следственном изоляторе г. Николаева. Туда приехал за мной СБУшный «воронок», меня посадили в тесный отсек – так называемый «стакан» – где я нахватался «гусей», то есть обыкновенных вшей, и повезли… «Стакан» – это очень маленькая, узенькая камера в самом «воронке». Там можно только сидеть, и то неудобно. Предназначен этот отсек, насколько я понял, для самых ужасных и опасных преступников, к коим правоохранители причислили и меня.

В Николаевском УСБУ началось мое первое знакомство со «сборной Украины» – следственной бригадой СБУ, набранной, действительно, по всей Украине. Одесситов туда и близко не подпустили. Из николаевцев остался один следователь Коваленко. Грицая отправили «на кислород». Возглавлял бригаду полковник из Киева Герасименко. С ним я познакомился в самую последнюю очередь – только летом 2003 года.

Первым ко мне подошел следователь Полтавского УСБУ Пилипенко Александр Петрович: довольно доброжелательный на вид молодой человек примерно моих лет. Он сообщил, что будет непосредственно заниматься моим делом. Похоже, он мне, действительно, немножко сочувствовал. Спросил, знают ли мои родители, что я на Украине «подзалетел»? Я ответил, что никакой информации со свободы за месяц своего заключения не получал, и поэтому ничего не знаю. Затем Пилипенко выполнил некоторые формальности: представил мне список следователей, которые будут нами заниматься, и спросил, не будет ли у меня к кому-то из них отвода. Я ответил, что никого не знаю, поэтому отводов у меня нет. На этом наша первая беседа закончилась.

Потом в кабинет зашел следователь из Сумской области Порыбкин, похожий на грузина, и в грубой форме потребовал, чтобы я снял сапоги – на экспертизу. Забрав мои сапоги, он вышел из кабинета, а я остался сидеть на стуле босым. Одна рука у меня была прикована браслетом к батарее, и мне стало жарко. Куртку я снять не мог.

Затем вошел следователь из Запорожской области, как я потом узнал – по фамилии Винник. Он был абсолютно лысым и довольно улыбался лисьей ухмылочкой. Винник подогнал мне относительно еще приличные туфли – на то время, пока сапоги будут держать на экспертизе. Он еще спросил меня ехидным голосом: «Ну, как тебе наша украинская национальная тюрьма?». Я вызывающим тоном ответил, что хорошо, и что мне там даже нравится. Он одобрил: «Вот это по-мужски! А то тут твои подельники плачут и жалуются, как плохо им в следственном изоляторе!». Кто из моих товарищей «плакал», он уточнять не стал – скорее всего, то была его собственная выдумка.

Винник тогда быстро ушел, но о нем еще речь будет впереди, и о Порыбкине тоже. А пока я продолжал сидеть один в кабинете, прикованный к батарее, и ждать, что же будет дальше. На столе стоял компьютер, включенный в сеть.… Вдруг на дисплее компьютера высветилась надпись: «Порыба, где ты лазиешь? Давай работай, сволочь!». Я подумал: ну и шутки у них тут!..

В следующий раз меня привезли в УСБУ дней через 10, в начале февраля. Была очная ставка с потерпевшими Шевченко и Крыгиным. Проводил ставку уже известный мне следователь Порыбкин. Присутствовал, наконец-то, мой адвокат Хомченко, официально закрепленный за мной и за моим товарищем-подельником Сашей Герасимовым с конца января 2003 г.

Естественно, потерпевшие сразу же меня опознали. Начался перекрестный допрос. Первым зашел Крыгин и сел напротив меня. Вначале потерпевшему Крыгину предложено было рассказать, как все происходило 22 ноября 2002 года. Крыгин рассказал, как он со своим коллегой Шевченко шел по городу, как увидели трех подозрительных молодых людей (т.е. нас с Артемом и Олегом), и подошли проверить документы. В ответ на законное требование работников милиции предъявить удостоверения личности, все трое достали вместо удостоверений пистолеты и начали стрелять без предупреждения.… Тут Порыбкин остановил Крыгина и переспросил: «Так пистолеты были у двух, или у всех троих обвиняемых?». На что Крыгин уверенно заявил: «У троих!». Обо мне он сказал, будто у меня «был пистолет неизвестной конструкции». Я был в шоке. Порыбкин, злорадно ухмыляясь, быстро записывал. Но адвокат, одобряюще толкнув меня в плечо, тихонько сказал: «Ничего, все будет хорошо!».

Потом было предложено и мне рассказать о случившемся. Я ответил, что показания Крыгина подтверждаю лишь частично, так как никакого оружия у меня никогда не было, в армии я не служил и вообще стрелять не умею. Адвокат задал несколько вопросов потерпевшему, на которые Крыгин толком не смог ответить. Порыбкину не понравилось, как адвокат профессионально меня выгораживает, и он попытался сделать Хомченко замечание. Но адвокат возразил резонно, что, если Крыгин был ранен в задницу, то он вообще не мог видеть, кто стрелял. Порыбкин тут же заорал, что Крыгин – пострадавший, а Хомченко защищает кого не надо. Но был вынужден записать все вопросы адвоката, которые разваливали самое страшное из обвинений, заготовленных следователем.

Потом зашел потерпевший Шевченко. Глядя на него, я никак не мог взять в толк: неужели такой интеллигентного вида молодой человек в очках мог, по отзывам Люськи-наркоманки, пытать и мучить людей?.. Шевченко сразу пожаловался на боль в животе и сообщил, что совсем недавно выписался из госпиталя. Вначале мне стало его даже жалко. Но потом он в точности повторил все, что рассказал Крыгин. Я опять не подтвердил показания потерпевшего. Адвокат заметил, что современные оперативные сотрудники правоохранительных органов вечно выдумывают легенды, из-за чего потом сидят невинные люди.

После Шевченко в кабинет завели единственного на тот момент свидетеля происшествия – некоего алкаша Кольченко. Он опознал меня и сказал, что никакого оружия у меня не заметил.… Но впоследствии я узнал из материалов дела, что этот петух на следующий же день поменял свои показания и заявил, будто все-таки видел у меня пистолет! Это было сделано с подачи следователей из Сум – Порыбкина и Маслова. Еще при мне Маслов злорадно утверждал, что они все равно найдут «нужного» свидетеля и «вооружат» меня револьвером. Как задумано – так и сделано.

Когда закончилась вся эта канитель с очными ставками, адвокат мне сказал: «Это они со страху увидели у тебя то, чего не было». Но я думаю, что потерпевших могли еще и «накрутить» их коллеги. Это мне еще Полещенко пообещал в райотделе, когда я ему часы сломал.

На другой день меня снова привезли в СБУ. Готовилось этапирование всей нашей группы в Одессу, поэтому следователи спешили все побыстрее закончить. Меня вывезли на воспроизведение обстановки (по эпизоду от 22 ноября 2002 года). Я снова побывал на том месте, куда надеялся никогда больше не возвращаться. Однако пришлось!.. Потом меня привезли обратно в Управление и Порыбкин с Масловым снова хотели допросить меня по тем же вопросам. Тут я наотрез отказался отвечать и заявил, что из изолятора меня вывозят рано, привозят поздно, поесть по расписанию не успеваю и в результате уже два дня сижу голодный. Тогда Порыбкин решил «проявить гуманизм», как он сам сказал, и принес мне довольно приличный обед из СБУшного кафе. Конечно, это было лучше тюремной баланды. Поев, я рассказал им, как все было на самом деле, тем более, что мне нечего было скрывать по данному эпизоду.

…Впоследствии, когда я, уже после освобождения, встретил моего университетского друга Богдана, он сказал, что стрельба в Николаеве происходила недалеко от его дома.

После этого допроса Порыбкина я больше не видел, если не считать мимолетных встреч в коридорах одесского УСБУ. Последние сведения о следователе Порыбкине я получил от матери моего покойного товарища Сергея Бердюгина – Ларисы, также уже после освобождения. Лариса кляла Порыбкина, как очень скверного человека, и считала, что он также виноват в смерти ее сына. Зная этого Порыбкина лично, я не мог с ней не согласиться.

Когда меня везли с последнего допроса обратно в Николаевскую следственную тюрьму, я имел возможность видеть в окно микроавтобуса все, что происходило в городе. В тот день наступила первая весенняя оттепель. На улице было тепло и солнечно. По городу ходили красивые девушки в коротких шубках и пальто, а я, глядя на них, с тоскою думал о том, что сидеть мне еще долго… Неизвестно, сколько!..

Этап на Одессу – еще одна отдельная тема. А пока я хочу продолжить свой рассказ об особенностях украинского национального следствия, - теперь уже в г. Одессе.

Из Одесского следственного изолятора – ОСИ-21 на следственные действия меня долго не вывозили. Почти месяц. Наконец, в переполненном «воронке», повезли на СБУ. Это было уже в конце марта 2003 года. По пути один из зеков меня на полном серьезе спросил: «Ты какого вероисповедания?». Зная, что нас обвиняют в терроризме, он решил, что я мусульманин. Я ему ответил, что мои предки были православными, а я никакой не террорист. Больше ко мне никто не приставал.

По прибытию, во дворе СБУ один очень молодой мальчик-конвоир вновь потребовал от меня «вести себя хорошо». Потом повел к следователю.

Следователь Пилипенко стал допрашивать меня по поводу найденного на николаевской квартире оружия. При этом приписал к арсеналу оружия какие-то консервные банки, о назначении которых мне и поныне ничего не известно. Адвокат Хомченко тоже присутствовал при допросе. Он продолжал со мной работать и после перевода в Одессу, когда у остальных обвиняемых из нашей группы, кроме Герасимова и Алексеева, адвокаты поменялись. Хомченко пытался дозвониться до моего одесского партийного товарища Вити, чтобы тот привез мне поесть. Но так и не дозвонился.

В тот день мне очень не понравилось поведение сумского следователя Маслова… Лицо у него было такое самодовольное, как у кота, сожравшего килограмм мяса. Он ехидно утверждал, что мне предстоит отсидеть «энное количество лет», а потом «казахи введут визу» и я никогда не смогу поехать к маме. Я ответил, что выйду на свободу гораздо скорее, чем он думает. «А кто тебя отпустит?» – спросил Маслов. «Суд», – ответил я. Хотя сам тогда вовсе не был в этом уверен. Просто мне действовала на нервы ехидная Масловская рожа.

Так получилось, что об этом разговоре со следователем я потом рассказал даже судье Тополеву…

Следователи заходили и выходили. В этот же день следователь с русской фамилией Дворников из Тернопольской области (с Западной Украины) допросил меня по эпизоду распространения листовок у воинских казарм. Здесь мы с товарищами были в полной «сознанке», так что ничего нового я добавлять не стал, а скрывать было уже нечего.

Потом снова не вывозили никуда целый месяц. Все это время, находясь в Одесском следственном изоляторе, я ни разу не имел случая пообщаться со своими товарищами-подельниками и ничего о них не знал.

22 апреля 2003 года, в день рождения В.И. Ленина, меня повезли на психиатрическую судебно-медицинскую экспертизу. Я побывал на знаменитой одесской Слободке. Однако вся процедура «экспертизы» заняла не больше пяти минут. Ее здесь так и называют – «пятиминутка». Обследовал меня очень неприятный и наглый тип лет 50, в очках. Ничего особо интересного мы с ним не обсуждали, он просто формально исполнил свои обязанности и записал все в протокол. Затем меня увезли обратно с тюрьму. Как позже стало известно, и меня, и всю нашу группу одесские судебные медики-психиатры признали абсолютно здоровыми. И это – несмотря на то, что двое моих подельников состояли ранее на учете у психиатра. Не буду уточнять, кто. Да и не это важно. Важно другое. Получается, что в славные «застойные» годы выступать против власти считалось ненормальным, и за это врачи лепили сразу диагноз (случалось, и понапрасну)… Но зато выступления против нынешнего буржуазного, антинародного режима считаются абсолютной нормой! Даже больных делают здоровыми.

На следующий день состоялась другая «пятиминутка» – уже у нормальных врачей. Проверяли общее состояние здоровья. Я ни на что не жаловался, потому что следы побоев после первых допросов уже прошли и, слава богу, без последствий. Но и других моих товарищей врачи тоже ухитрились признать абсолютно здоровыми! Хотя на теле Артема еще были видны следы страшных декабрьских пыток, а Олегу Алексееву сразу можно было выписывать инвалидность.

После этой медкомиссии нас не повезли в тюрьму сразу, а доставили сначала в Управление СБУ. Поскольку в тот день никому из следаков я был не нужен, меня решили на пару часов поместить в пересыльную камеру следственного изолятора СБУ. Благодаря этому я узнал, что никакого ремонта там не проводится, как убеждали СБУшники. Изолятор этого учреждения работал в обычном своем режиме, но нас, политических, продолжали уже много месяцев держать в милицейском изоляторе с обычными уголовниками, как будто мы – такие же, как они. Конечно, и среди уголовников попадались люди, гораздо более симпатичные, чем работники МВД или СБУ.… Но не буду скрывать, что после этапа мне приходилось в Одесском изоляторе делить камеру и с весьма отвратительными типами. О них тоже расскажу в свой черед.

Основная причина игнорирования наших прав политических заключенных заключалась в том, что СБУшники не желали брать на себя ответственность за нашу жизнь и здоровье. С их подачи, если не по прямому их указанию на допросах в милиции к нам применялись пытки (от чего впоследствии и скончался Сергей Бердюгин), но отвечать за это работники СБУ не хотели, они пытались остаться чистенькими! Вторая причина – отсутствие в «этой стране» Украине такого понятия, как официальный статус политзаключенного.

Итак, два часа я просидел в одиночной камере изолятора СБУ. Там был деревянный топчан, на топчане лежала газета Верховной Рады «Голос Украины» на русском языке. Из этой газеты я узнал подробности американской агрессии в Ираке, которая на тот момент шла уже полным ходом. В ОСИ-21 я тогда еще газет не получал и чувствовал информационный голод. На свободе я не очень-то интересовался буржуазными изданиями, но тут прочел «Голос Украины» от корки до корки. Приносили и обед – почти домашний суп с белым хлебом.

Но вскоре лафа закончилась – прибыл «воронок» и нас повезли опять в душные камеры Одесского централа. В той камере, где сидел в то время я, собралось поистине «хорошее» общество – убийца, наркоман, вор и гоп-стопник по «мобилкам».

На следующий день меня снова вывезли. Теперь – на воспроизведение обстановки у воинских казарм. Адвокат Хомченко приехал из Николаева на своих «Жигулях», чтобы тоже присутствовать. Листовки мы, как я уже говорил, распространяли поздно вечером, а теперь я имел возможность осмотреть место наших «боевых действий» при дневном свете. Убедился, что довольно много объектов мы с ребятами успели подвергнуть идеологической атаке той летней ночью 2 июля 2002 года. После воспроизведения меня привезли в СБУ, где я сидел в одиночестве в кабинете в ожидании отправки на тюрьму. Передо мной на столе лежали фотографии Алексеева, Бердюгина и Польской, не вошедшие, очевидно, в материалы нашего уголовного дела № 144. На одной фотографии трое друзей отдыхали на маевке у моря в компании других одесских комсомольцев. На другой фотографии Олег, Сергей и Нина были сняты в одесских катакомбах с лопатами в руках. На третьей – Олег и Сергей шли с красными флагами в колонне первомайской демонстрации. Глядя на всю эту идиллию, я с грустью думал о том, что, не будь этого проклятого капитализма, молодежь не сидела бы в тюрьме, не каталась бы в «воронке» в кабинет следователя и обратно… Молодые люди могли бы учиться, работать, культурно отдыхать, ходить в походы по местам боевой славы наших дедов и прадедов. Этот момент мне хорошо запомнился.

Но эти лирические размышления были прерваны вошедшим конвоем. Руки мне вновь сковали браслетами за спиной и повезли обратно в мрачное здание ОСИ-21 на Люстдорфской дороге. Наступали первомайские праздники.

Следователи спешили поскорее закончить дело и спихнуть в суд. Вначале они, действительно, думали, что разоблачили крупную и опасную террористическую организацию, и рассчитывали получить за нас кучу новеньких звездочек. Но мы, по выражению Артема, оказались в роли «неудобного чемодана без ручки», который жалко бросить и тяжело нести. По всей стране к тому времени развернулось движение в нашу поддержку. Кое-что удалось узнать, даже сидя за решеткой. Так, в Москве, на весенней акции протеста, молодые нацболы приковали себя наручниками к железной ограде украинского посольства в знак солидарности с нами, и их никак не могли от ограды оторвать. Эту новость я узнал от российских товарищей.

К первомайским праздникам следственные действия по нашему делу были, в основном, завершены. Меня снова не вывозили никуда в течение целого месяца. На «закрытие дела» и ознакомление с материалами следствия я поехал уже в 20-х числах мая 2003 года.

…Еще когда меня в конце апреля возили на воспроизведение, я в последний раз мог нормально посмотреть на свободу. Ведь везли на поселок Таирова через город в обычных «Жигулях». Я спокойно сидел на заднем сидении - в наручниках, естественно, видел все улицы весеннего города, по которым мы проезжали, даже дом моей одесской «тетушки»... Еще подумал: «Интересно, получила ли она мое письмо из тюрьмы, которое я «выгнал» ей еще в марте?». «Выгнать» - значит нелегально, с оказией, переправить послание на свободу. При воспроизведении в Николаеве и в Одессе приходилось появляться на улице в «браслетах» и в сопровождении конвоя; я был рад, что гражданских лиц в это время поблизости не оказалось и меня никто из прохожих не видел.… Впоследствии узнал, что письма моего «тетушка» так и не получила.

А на ознакомление с делом возили в закрытом «воронке». Из «воронка» тоже можно изредка взглянуть на свободу, но видно плохо. Выхватываешь глазом только отдельные детали городской жизни. Помню, на обратном пути мы проезжали по Молдаванке и Артем, ехавший со мною, сказал, что это плохой район, так как в случае совершения «экса» сложно уходить от преследования; лучше действовать в спальных районах.


А теперь перейду к материалам нашего уголовного дела, которые мне были предъявлены.

Уголовное дело № 144 состояло из 46 томов. Два последних тома были посвящены российским эпизодам, первые 44 тома – украинским: по Киеву, Одессе, Николаеву, Каховке, Днепропетровску. Складывалось впечатление, будто читаешь какой-то запутанный и абсурдный политический детектив. Эпиграфом к этому детективу служила запись на первой странице дела: «Следствие СБУ по уголовному делу № 144 не преследует никаких политических целей». Это все равно, что написать: «Создатели данного фильма не несут ответственности за достоверность показанных здесь событий».

Конечно, меня особо заинтересовали те тома дела, где говорилось о моем участии в «террористической группе». У меня хватило ума, чтобы «упасть на мороз», то есть везде говорить и писать, что мне ничего не было известно о деятельности моих товарищей-подельников. В то же время из других томов дела я узнал много подробностей об их нелегальной работе, которые мне, действительно, были ранее не известны. Многие эпизоды их борьбы против капитализма, которые правящий режим расценивает, как страшное преступление, нашли, к сожалению, подтверждение в суде, за что обвиняемые получили длительные сроки лишения свободы.

На меня полтавский следователь Пилипенко собрал характеристики со всех мест работы в Одессе. Характеристики были положительными. Хвала моему бывшему начальству за то, что не побоялись написать правду! Зато университетские «отморозились» – заявили, что не знают никакого бывшего студента Семенова. Мыши перепуганные!!

При моем ознакомлении с делом присутствовал адвокат Хомченко. Он специально прибыл из Николаева и на протяжении полутора месяцев практически безвыездно жил в Одессе. Он, как я заметил, не особо внимательно вникал в материалы следствия, но готовился к тому, как построить защиту в суде. Я еще не знал, в каком виде мне предъявят окончательное обвинение. По моим расчетам, меня должны были обвинить в соучастии в распространении листовок у казарм (чего я не отрицал), и недонесении по николаевскому эпизоду.

В то время меня до такой степени «достали» мои придурковатые сокамерники, что я попросил адвоката посодействовать об изменении меры пресечения. Очень хотелось на свободу, хотя бы относительную.… Но Хомченко сразу ответил, что это нереально. Николаевские мусора на нас злые, а поскольку в момент стрельбы по милиционерам я находился С НИМИ – то есть, с Даниловым и Алексеевым, прокуратура не пойдет ни на какие уступки. Но дело оказалось еще хуже.

В конце мая мне было предъявлено окончательное обвинение. На этом стоит остановиться подробнее. Зеки называют подобное сочинение не вполне приличным словом «обьебон», поскольку там бывает многое преувеличено. Моя обвиниловка не явилась исключением. Мне было предъявлено пять статей Уголовного Кодекса Украины: первые две – по распространению листовок и газеты «Совет рабочих депутатов», изъятой у меня в довольно большом количестве при обыске по месту жительства. Правда, до нашего ареста эта газета считалась вполне легальной и официально зарегистрированной.… Да и до нынешнего дня никто – ни власти Украины, ни России – не предъявили нормативного акта, которым «СРД» была бы запрещена. Но, что касается фактической стороны дела, то ни ст. 109 ч.3 (за газету), ни ст. 110 ч. 2 (за листовки) не вызывали возражений. Излагалось данное обвинение, как «распространение печатных материалов с призывами к насильственному свержению конституционного строя Украины» и «призывы к расчленению Украины с выделением самостоятельного гособразования под названием «Причерноморская Советская Социалистическая Республика» путем вооруженного восстания».

Но затем начинались «новости». Так, мне вменялась ст. 263 ч.1 УК Украины – «хранение и незаконное обращение с оружием и взрывчатыми веществами». Я не отрицал, что бывал на квартире, где хранилось оружие.… Но в обвинении было написано, будто я возил кучу оружия из Одессы в Николаев и обратно в течение всего лета 2002 года! Хотя никаких доказательств этого голословного обвинения у них даже близко не было.

Далее – еще интереснее. Следующая статья 257 – «соучастие в банде». Я узнал, что, оказывается, в ноябре 2002 года Андрей Яковенко собрал меня и других подследственных у себя на квартире и объявил, что сейчас раздаст всем оружие. «Потому что мы – банда!», – как поет дискотека «Авария». И что, якобы, я сам признал этот бред в своих показаниях! Потом, спасаясь от преследования и по приказу Яковенко, мы с Даниловым и Алексеевым приехали в Николаев, где спрятались на конспиративной квартире. Там же хранился запас оружия. При выходе на улицу, мы с Даниловым и Алексеевым встретили сотрудников Ленинского РОО милиции и, в ответ на законное требование предъявить документы, совершили "законченное покушение на их жизнь".

Лично меня, на страницах обвинительного заключения, СБУшники "вооружили" каким-то самодельным однозарядным револьвером (вопрос к оружейникам - возможен ли в принципе однозарядный револьвер? - Ред.). И я из него даже выстрелил, но ни в кого не попал...

Им не удалось заставить меня оговорить себя. Но просто бездоказательно написать в обвиниловке, будто бы я стрелял по работникам милиции, не составило никакого труда. Сделано это было с подачи сумских следаков Порыбкина и Маслова.

Итак, помимо всего, мне вменялось чудовищное по своей абсурдности обвинение – по ст. 348 УК Украины, за что предусматривается пожизненное заключение. Ну, в лучшем случае, срок лишение свободы до 10 лет! Всю эту сказку о "бандитах-революционерах" сочинил полковник Киевского УСБУ Герасименко.

…С этим Герасименко я однажды имел беседу с глазу на глаз. В один из дней, когда мы знакомились с материалами дела, в Одесское УСБУ приехали телевизионщики из киевского "Нового канала", чтобы у всех нас взять интервью. Полковник Герасименко вызывал нас по одному на беседу, и каждого инструктировал, как мы должны отвечать на вопросы тележурналистов. В частности, мне Герасименко настоятельно советовал выступить по телевидению в духе "лучше сюда не попадать". Он очень хотел, чтобы наш провал оттолкнул от революционного движения новое поколение мыслящих молодых людей. Потом он с притворным участием спросил меня о моих дальнейших планах, если я все-таки выйду на свободу. Я ответил, что поеду к моим старикам – к бабушке с дедушкой – которые живут в Казахстане. "Тебе надо ехать в Россию, - наставительно заметил Герасименко. - Русскому человеку надо поднимать свою страну, а не чужую!". Ему, заурядному украинскому госчиновнику, не дано было понять, что для меня этническое происхождение не имеет никакого значения, что я считаю себя представителем великой советской нации, и моя Родина - весь Советский Союз, даже разрушенный врагами трудового народа. И еще Герасименко меня "успокоил", сказав, что два-три года мне в любом случае придется просидеть.

С виду этот человек выглядел вполне интеллигентным. Старше 50 лет, одет очень опрятно… Но я заглянул ему в глаза. Глаза его были холодными, равнодушными.

Этот функционер, винтик буржуазной карательной машины, до конца выполнил свою миссию. Именно на его совести приказ о применении пыток к схваченным комсомольцам. Это он сочинил для нас обвинение, основанное на показаниях, выбитых из ребят дубинками. Надеюсь, что в будущем ему предстоит в числе первых предстать перед Народным Трибуналом.

Вот список моих товарищей, пострадавших от пыток, применявшихся по приказу Герасименко:

– Смирнов Саша – жестоко избит, в результате страдает от постоянных головных болей;

– Данилов Игорь – сломаны ребра, перебиты руки;

– Алексеев Олег – инвалид, остался без глаза;

– Бердюгин Сергей – умер от причиненных ему телесных

повреждений…

Остальных тоже сильно избивали, Андрея Яковенко подвергали моральным издевательствам и унижениям, играя на том, что у него жена и ребенок, с которыми тоже "может что-то случиться"…

И подумать только: все это делается ради процветания ничтожной кучки "новых украинцев", обогатившихся за счет ограбления трудящихся!.. Впрочем, к ним можно добавить еще прослойку продажных госчиновников, обслуживающих эту власть и спокойно наблюдающих гибель собственного народа.… Вот, пожалуй, и все. Защищая интересы этой горстки людей, "правоохранители" убивали и калечили молодых революционеров. И сейчас продолжают убивать и калечить. Причем, не только на Украине.

Я не выполнил того, что мне велел полковник Герасименко. Сидя перед телекамерой, я сказал, что считаю себя советским человеком, а навязанное нам буржуазное общество, в котором мне пришлось жить последние десять с лишним лет, не имеет права на существование. Герасименко это слышал. Остальные мои товарищи высказались в таком же духе. Примеры отступничества от своих взглядов у некоторых членов нашей группы появились позже…

После ознакомления полтавский следак Пилипенко, у которого я числился подопечным, формально задал вопрос, согласен ли я с предъявленным текстом окончательного обвинения. Я ответил, что далеко не со всеми пунктами обвинения могу согласиться. Он предоставил мне возможность сделать об этом собственноручную запись. Я написал, что признаю факты распространения листовок и хранения литературы по месту своего временного проживания в г. Одессе, а также факт недонесения по николаевскому инциденту, когда обстреляли милиционеров, остальных обвинений не признаю. И хорошо, что я смог тогда все это написать! Впоследствии очень пригодилось.

Вообще, предъявление нам всем окончательного обвинения и ознакомление с материалами дела было одним из самых драматических моментов предварительного следствия.


А теперь остановлюсь на более приятных моментах. Да, они тоже были, как это ни покажется странным! Особенно в последний месяц выездов на СБУ. Благодаря этим поездкам я, наконец, получил возможность полноценного общения почти со всеми товарищами, проходящими по делу № 144.

Сложнее обстояло дело с Андреем Яковенко… Его СБУ решило пустить по нашему делу «паровозом», то есть главарем и организатором всех «преступных антиконституционных деяний». Поэтому его возили всегда отдельно от остальных, в специальном отсеке – «стакане», о коем я уже тут упоминал. Однажды мне удалось быстро переговорить с Андреем на «привратке», т.е. у ворот тюрьмы, перед самым выездом. Он спросил: «Женя, ты не против меня?». Я ответил, что ничего против него не имею и иметь не могу. В тот период Андрея «защищала», если только это можно назвать защитой, скандально известная в Одессе адвокатесса Корыстовская. При составлении ходатайства об изменении своему подзащитному меры пресечения, она мотивировала это тем, что Андрей, мол, «чистый политик», зато все мы, остальные – обыкновенные бандиты-уголовники, не имеющие никакого отношения к политическим партиям и движениям Украины, и только прикрываемся коммунистическими идеалами. Разумеется, под этим ходатайством не стояла, рядом с подписью адвоката, подпись обвиняемого. Этот фортель был выкинут адвокатессой вообще без согласования с Яковенко и его близкими. Но, само собою, разумеется также и то, что СБУшники не замедлили воспользоваться моментом: всем нам они показали это ходатайство Корыстовской, сопроводив собственными комментариями. Должен признать, что у некоторых ребят это вызвало неоднозначную реакцию.… И Яковенко об этом знал (надо полагать, те же следователи и постарались, чтобы ему стало известно). Понятно, что Андрей очень переживал. Но большая часть группы, в том числе мы с Герасимовым, восприняли это все, как провокацию («галимую СБУшную синягу»).

А на обратном пути Андрея неожиданно посадили вместе со всеми, и мы, наконец, смогли нормально переговорить. Андрей предлагал мне и Сереже Бердюгину «пойти в отказ» по листовкам, в надежде, что это облегчит нашу участь. Говорил, что они с Герасимовым вдвоем за это ответят. Но мы с Сергеем решили не отрицать эпизод с листовками, а использовать его для того, чтобы высказаться в суде, разъяснив свои взгляды и мотивы, коими мы руководствовались в своих действиях. Андрей был настроен тогда довольно оптимистично, говорил, что у нас есть шансы развалить обвинение в суде и выйти на свободу, чтобы продолжить борьбу. Хотелось верить, что это реально…

К лету 2003 года я уже успел соскучиться по женскому обществу, а тут, на выезде, имел возможность хотя бы посмотреть на девчонок и пообщаться через решетку. (Девчонки, естественно, тоже были арестантки). Моей хорошей знакомой стала сама «смотрящая» за женским 5-м корпусом ОСИ-21, которую звали Диана. «Смотрящий за корпусом» – главный авторитет в тюремном самоуправлении зеков, допускаемом администрацией тюрьмы. Диана была красивая молодая женщина примерно моих лет. Обвинялась она в краже. С нею в Жовтневый районный суд г. Одессы катался и ее подельник, судя по наколкам – вор-рецидивист. А до ареста Диана была стриптизершей в одном из одесских баров. Нашей группе она искренне сочувствовала, давала нашим ребятам сигареты.

Как я потом узнал, освободилась Диана раньше меня, где-то в начале 2004 года. Ее подельник все взял на себя, как он пообещал ей в «воронке», а Диана вернулась к своему малолетнему сыну. Вязли ли ее на прежнюю работу – не знаю. Узнав о том, что я дружески общался с красавицей Дианой, Андрей Яковенко пошутил: «Ну, ты орел! Личную жизнь устраиваешь прямо в тюрьме!».

Еще с нами каталась на СБУ китаянка Лиля. Сначала мы даже думали, что она «наша», кореянка или бурятка, настолько хорошо она говорила по-русски. На самом деле она уже давно проживала на Украине, и даже свое имя переиначила немножко на русский лад. По словам Лили, ее обвиняли в незаконном пересечении границы. Она сразу стала объектом шуток со стороны зеков, но шуток незлых. Однажды ей предложили назвать, какие новые русские слова она узнала в тюрьме. Лиля назвала слова «решка» и «дючка», все долго смеялись – настолько забавно у нее это прозвучало. «Решка» – это решетка в камере, а «дючкой» сейчас называется параша, туалет.

Еще запомнился случай, когда у меня уже забрали тома уголовного дела, с которыми я знакомился, но отправлять обратно на СИЗО не спешили. Со мной в кабинете находился молодой конвоир по имени Илья. Илья сказал, что помнит меня еще по тому первому зимнему дню, когда я был еще не арестован, а только задержан, и он передавал меня в лапы николаевского «Беркута». Претензий лично к нему у меня, конечно, не было, он тогда просто исполнил свою работу.… Теперь Илья спрашивал у меня: «А что будет, если вы, комсомольцы, придете к власти? Как вы поступите с нами, жандармами?». Я ему ответил, что нормальным людям, таким, как он, ничего не будет… Только ему придется конвоировать уже не нас, а наших классовых врагов, в том числе тех, кто нас закрывал и судил при буржуазном режиме. Илья попросил рассказать историю образования Приднестровской Молдавской Республики. Я ему рассказывал два часа. Он оказался очень внимательным и благодарным слушателем.

К сожалению, не все конвоиры были такими, как Илья. И это понятно. Режиму не нужны думающие сотрудники правоохранительных органов, им нужны роботы-исполнители. Но, поскольку делать железных роботов слишком дорого, штампуют их из живых людей. Настоящий робот хотя бы не хамит.… А из этих – многие частенько хамили, а также говорили, что, если бы не приказ взять нас живыми, им было бы проще всех нас перестрелять на месте.

Адвокат Хомченко тогда впервые раскрыл свою антисоветскую и антикоммунистическую сущность. На перекурах он нам с Сашей Герасимовым (поскольку, мы оба являлись его подзащитными) пытался доказать несостоятельность наших убеждений. Призывал нас покаяться, уверял, что тогда нам меньше дадут. Но в то время еще жив был Сергей Бердюгин, а поэтому об освобождении кого-либо из нашей группы не могло быть речи… (Это потом, после скандала, связанного с его смертью, власти решили изобразить «гуманность» и выпустить хоть кого-нибудь). Мы с Хомченко спорили и даже ругались.

Завершающим аккордом послужило сообщение в начале июля 2003 года по национальному радио Украины об окончании следствия по делу «банды комсомольцев». Самое главное – в радиопередаче упор все-таки делался на политическую сторону обвинения: Революция, возрождение Советского Союза, возврат к социализму и т.п. Страна, наконец, узнала о нас! Пусть даже из уст буржуазных СМИ.




Похожие:

4. особенности украинского национального следствия iconИз публикаций на тему геноцида 1991 2009 Псевдореформы – это экономический терроризм против украинского народа
Экономический терроризм на национальном уровне проявляется в подрыве экономической безопасности страны, создании условий для внешней...
4. особенности украинского национального следствия iconПлан взаимодействия муниципальных систем образования Азовского немецкого национального муниципального района Омской области и Немецкого национального района Алтайского края на 2013 год
Практический межрегиональный семинар «Этнокультурные особенности функционирования системы образования в Азовском ннмр омской области...
4. особенности украинского национального следствия iconПолтавский полк полтавский полк – адм тер и войсковая единица Левобережной Украины в 17-18вв. Создан в 1648 году во время Нац освободит войны Украинского народа.
Создан в 1648 году во время Нац освободит войны Украинского народа. В 1661 состоял из 17 сотен. Первый полковник – М. Пушкарь. С...
4. особенности украинского национального следствия iconТема : Практическая работа: "Приготовление борща украинского с сервировкой стола к обеду."
Т е м а : Практическая работа: "Приготовление борща украинского с сервировкой стола к обеду."
4. особенности украинского национального следствия iconI. Основное тригонометрическое тождество и следствия из него

4. особенности украинского национального следствия iconДокументи
1. /Возрастные особенности учащихся/Возрастные особенности восьмиклассников.doc
2....

4. особенности украинского национального следствия iconО реализации приоритетного национального проекта «Образование» в Новосергиевском районе в 2010 году. Для реализации приоритетных направлений национального проекта «Образование»
Приоритетных направлений национального проекта «Образование» в Новосергиевском районе ежегодно разрабатывается план мероприятий,...
4. особенности украинского национального следствия icon«Семь чудес Украины»
Акция стартовала в мае 2007 года по инициативе украинского политика Николая Томенко
4. особенности украинского национального следствия iconПриказ №03-489 «о сетевом графике по реализации приоритетного национального проекта «Образование» на 2010 год» ив целях повышения эффективности работы по основным направлениям приоритетного национального проекта в сфере образования
...
4. особенности украинского национального следствия iconКалендарно-тематическое планирование 6 класс
География как наука. Развитие географических знаний о Земле. Вращение Земли и его следствия
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©lib2.podelise.ru 2000-2013
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы