7. артем приехав в Одессу в мае 2002 года, я сразу нашел своих старых друзей-комсомольцев, которые занимались распространением коммунистических газет и вообще легальной партийной работой icon

7. артем приехав в Одессу в мае 2002 года, я сразу нашел своих старых друзей-комсомольцев, которые занимались распространением коммунистических газет и вообще легальной партийной работой



Название7. артем приехав в Одессу в мае 2002 года, я сразу нашел своих старых друзей-комсомольцев, которые занимались распространением коммунистических газет и вообще легальной партийной работой
Дата конвертации24.10.2012
Размер289.45 Kb.
ТипДокументы
источник




7. АРТЕМ


Приехав в Одессу в мае 2002 года, я сразу нашел своих старых друзей-комсомольцев, которые занимались распространением коммунистических газет и вообще легальной партийной работой. Но уже чувствовалось, что не всех это удовлетворяет.… После нескольких избирательных кампаний в Украине, когда буржуазия с помощью своих денег делала что хотела, а кандидатам от левых сил искусственно создавались препятствия на каждом шагу, в обществе наступило разочарование в парламентских методах борьбы.

Мы стали посещать спортзал, учиться рукопашному бою… Оружия у нас никакого не было. Однажды на тренировке Саша Герасимов показал мне российскую газету «Лимонка» и сказал: «Смотри, уже появились партизаны». В газете говорилось о том, как группа нацболов нелегально переходила границу России с Латвией и отстреливалась от латвийских полицаев. Один из нацболов был убит, но и полицейские понесли потери.

После этого мне предложили принять участие в революционной агитации. Мы видели своей задачей работать не только перед выборами, уговаривая избирателей поставить крестик против фамилии нашего кандидата, а постоянно. И призывать к активным политическим действиям: забастовкам, митингам протеста, даже перекрытию дорог, как это уже делается в России.… Также мы хотели помочь рабочим в создании настоящих, независимых профсоюзов, потому что нынешние профсоюзные деятели больше озабочены сохранением своих должностей, чем судьбой трудящихся, избравших их на эти должности.

С Артемом я познакомился буквально на следующий день после разговора с Сашей. Настоящую фамилию и имя его я тогда не знал, и не спрашивал. Мне его представили, как активиста, приехавшего из России, который, кстати, в 1992 году воевал за Приднестровье и уже имеет опыт боевых действий. Мы сразу нашли общий язык. Говорили на разные темы, в частности – Артем рассказал, что воевал на Кошницком плацдарме, был ранен, лечился в военном госпитале города Григориополя. Диапазон его интересов был очень широк. Артем прекрасно знал историю, в особенности – историю России, русских революционных движений. Иногда рассказывал даже исторические анекдоты. Так, например, он рассказал, что в царской России полицейскому или жандарму, зашедшему в кабак без служебной надобности, просто отдохнуть, граждане могли набить морду, и им за это ничего не было. По-видимому, тогдашнее полицейское начальство считало – нечего шляться по кабакам!

Артем был очень добрым человеком, он всех жалел – людей и животных.… Но он мог быть и очень жестким. Когда зашла речь о том, что в процессе агитации среди рабочих нас могут схватить охранники завода и сдать в милицию, он сказал: «Будем отбиваться! Ни в коем случае нельзя попадаться, надо продолжать нашу деятельность!».

Когда в одесском трамвайном депо назревала забастовка, мы там бывали неоднократно, носили туда листовки, газеты. Рабочие-ремонтники нас встречали неплохо, во многом соглашались с нами, находились и добровольные помощники в распространении газет. Рабочие депо были недовольны условиями труда и низкой заработной платой. Оборудование не обновлялось с момента развала СССР, постоянно выходило из строя, а на приобретение нового оборудования нет средств – украинское буржуазное государство, фактически, бросило их на произвол судьбы, хотя городской транспорт нужен всем… кроме тех, кто ездит по городу в лимузинах. Приняли решение начать забастовку. Артем сказал, что будет для бастующих материальная помощь, что он знает, где можно взять деньги.

Один из молодых рабочих спросил нас: «Вы коммунисты?». Артем ответил: «Да, мы коммунисты. Но не из тех, кто только вздыхает, как хорошо было при советской власти. А из тех, которые действуют».

Сам Артем жил очень бедно, одевался просто, питался кое-как.… Хотя, деньги у него были, но предназначались они только на партийные нужды. Помню, он оплачивал наши поездки по предприятиям. А на себя он не тратил ничего. Глядя на него, я думал: таким и должен быть настоящий революционер.

Забастовка в депо не состоялась, потому что руководство этого предприятия пронюхало о наших визитах и, во избежание неприятностей, быстро выдало рабочим зарплату. Даже, говорят, повышенную. Значит, все-таки, мы, пусть в количестве пяти человек, показались им настолько опасными, что они предпочли пойти на уступки. Заслуга тут, конечно, не наша личная: мы несли в массы соответствующие идеи – идеи социальной справедливости; вот этого и испугались новые господа.

Затем я Артема долго не видел – все лето и осень. Как я потом узнал, он ездил домой в Россию и делал там себе заграничный паспорт для удобства передвижения по Союзу. (К сожалению, по республикам своей собственной страны нам теперь приходится ездить с заграничными паспортами).

В конце ноября 2002 г. Артем зашел ко мне на квартиру, где я временно проживал в Одессе. И сразу пошел мыть руки. Он объяснил: «Встретил бездомную собаку. Она какая-то облезлая, я намазал ей спину мазью». Бродячие животные часто страдают лишаем и другими кожными заболеваниями, за что многие «добропорядочные» люди их гонят. Артем всегда носил с собой мазь для больных животных, он не испытывал к ним чувства брезгливости. Вид чужих страданий вызывал у него не лицемерное «ах!», а горячее желание помочь.

Артем предложил мне участвовать в доставке довольно большого количества революционных газет «Совет рабочих депутатов» из Николаева в Одессу. Я согласился. На следующий день мы с ним и с одесским комсомольцем Олегом Алексеевым выехали в Николаев. В пути Артем рассказывал, что накануне в России осудили нашего товарища, одного из руководителей российского революционного коммунистического движения – Игоря Губкина. Губкину дали 14 лет. Возможно, Артем пытался подготовить нас к тому, что любому, вставшему на путь революционной борьбы, предстоят тяжкие испытания…

По прибытии в Николаев, мы собирались на другой день пройти по предприятиям с целью проведения революционной пропаганды среди рабочих, и при этом использовать газеты. Но помешали непредвиденные обстоятельства.

Утром следующего дня мы с Артемом и Олегом пошли в магазин, чтобы купить к завтраку продукты. На улице к нам неожиданно подошли двое в штатском, представились сотрудниками Ленинского райотдела милиции и потребовали предъявить документы. Документы у нас были, но мы не хотели их предъявлять, чтобы не «засветиться». Я уже собрался вступить с этими сотрудниками в дискуссию о том, должен ли гражданин таскать с собой паспорт, когда идет в магазин за хлебом, но в этот момент один из них в грубой форме потребовал: «Вынуть руки из карманов!». По-видимому, у него появилось желание нас обыскать. Мы поняли, что дело серьезное…

Когда Артем вынул руки из карманов, в руках у него оказался пистолет «ПМ». У Алексеева – тоже. Оба моих товарища молча навели пистолеты на сотрудников милиции. Сотрудник, который был ростом пониже (Крыгин), от испуга выругался нецензурно, а потом они бросились от нас бежать. Артем, полагая, что они сейчас где-нибудь залягут и откроют по нам огонь, выстрелил несколько раз им вслед. Стрелял и Олег, но, как потом выяснилось, не попал. Я впервые в жизни услышал вблизи, как звучат пистолетные выстрелы. Для меня все это, действительно, было полной неожиданностью.

Сотрудники милиции упали на землю. Крыгин очень громко кричал от боли или от страха, второй – Шевченко, упал молча, но видно было, что он жив, только ранен. Артем прекратил огонь, я крикнул: «Быстро уходим», и мы тоже побежали – естественно, в другую сторону. Долго петляли между домами «спального» района.… Затем вдруг Артем остановился, указал рукой на одно здание и сказал: «Пацаны, мы же прибежали прямо в Ленинский РОВД!». И тут мы, действительно, заметили на том здании вывеску РОВД… Артем во всех обстоятельствах сохранял присутствие духа, наблюдательность и даже чувство юмора. Кроме того, он, кажется, знал город лучше нас. Мы решили разделиться и дальше шли медленно, делая вид, будто не знакомы друг с другом. Потом сели в маршрутку.

На квартире Артем объяснил, почему он открыл огонь. Он считал, что «на войне, как на войне», а гражданская война уже началась, – и в этом спорить с ним было трудно. То, что происходит в Украине и других союзных республиках, ставших на путь «рыночного» развития, он называл геноцидом властей в отношении собственного народа: ежедневно у нас, на территории так называемого СНГ, гибнет от голода и болезней, от межнациональных конфликтов, а то и напрямую от рук прислужников буржуазной власти больше людей, чем гибло в Великую Отечественную. А нынешние работники милиции не столько борются с уголовной преступностью, сколько защищают преступный режим. Они, фактически, солдаты противника. Артем нисколько не раскаивался, что ранил их – «вывел из строя живую силу противника», но добивать раненых он не хотел, несмотря на риск, что они когда-нибудь опознают его. (Так впоследствии и случилось).

Несколько дней после этого инцидента мы никуда не выходили, а в магазин за продуктами и на разведку в город ходили другие товарищи. Они рассказывали, что в городе – усиленные патрули, с привлечением внутренних войск, всюду развешены наши фотороботы (правда, на нас не очень похожие), и в город нам лучше не соваться. Мы и сами видели в окно патрульные милицейские автомашины, которые постоянно, в большом количестве курсировали по городу. Артем, глядя на это, говорил: «Ну, теперь они будут носом землю рыть!.. Ведь это – удар по их престижу». Быть может, до нас, действительно, не было таких революционных групп, которые бы не только занимались агитацией, но и отстреливались при задержании. Однако, рано или поздно, должны были появиться… Я говорю это вовсе не потому, что мне нравится, когда стреляют в людей, а потому, что таков уж ход истории, и ее не остановишь. Случилось то, что должно было случиться.

Мы допускали мысль, что в результате оперативных мероприятий милиция, в конце концов, выйдет на нашу квартиру, и решили не сдаваться живыми. Артем рассказывал, что в Приднестровье и в Абхазии, где он воевал, враги «из пленных нарезали ленточки», и здесь поступят с нами не лучше, потому что – это война. Несколько раз в дверь звонили, но мы не открывали, Артем и Олег сразу доставали оружие и наводили в сторону двери, на случай, если ее попытаются взломать. Но в тот раз все обошлось.

Потом я уехал в Одессу и Артема больше не видел на свободе.


Нас схватили в декабре 2002 года. Меня лично забрали с моей одесской квартиры, даже дали возможность собрать вещи. Поэтому я сначала не думал, что нас будут бить, пытать, как в гестапо, а ожидал нормального отношения – предъявления обвинения в соответствии со статьей закона, карающей за антигосударственную пропаганду. И я готов был защищаться – ведь те газеты «СРД», которые мы использовали для агитации, были легально изданы в России, никто не запрещал их и на территории Украины.… Но оказалось, что законность никого не волнует, когда речь идет о покушении на устои капитализма.

Первый день я просидел в одесском СБУ. Там мне следователи с удовольствием сообщили, что Артем после примененных к нему пыток и избиений уже при смерти, а Олег Алексеев остался без глаза, и со мной будет то же самое, если не дам нужных им показаний. От меня требовали, чтобы я дал показания по поводу взрыва у здания СБУ в Киеве, о котором я ничего не знал, и указал бы на секретаря Одесской комсомольской организации Андрея Яковенко, как на руководителя «террористической организации». Тогда они обещали меня сразу отпустить и дать мне возможность покинуть Украину. Я, во-первых, отказался оговаривать Яковенко, а во-вторых – усомнился, что они так прямо меня отпустят и дадут спокойно уехать. Полагаю, что если бы я тогда проявил слабость и подписал показания против Яковенко, они бы меня не отпустили ни в коем случае, а наоборот – стали бы и дальше использовать в том же духе. Один из тех, кто со мной «работал», представился – следователь Коваленко из Киева. Он, в частности, угрожал передать меня работникам николаевского «Беркута», если буду упорствовать. Что он и сделал вечером того же дня.

Мне скрутили руки назад, затянули изо всех сил наручники (после чего руки долго болели), кинули на заднее сидение и так везли все 130 километров. Обращались грубо, но я понимал, что самое страшное еще впереди.… Кстати – они боялись! Было уже темно, они кричали водителю: «гони быстрее!» и переговаривались между собой о том, что сзади идет какая-то машина – быть может, это за мной, сейчас предпримут попытку меня отбить!.. Я знал, что у нас нет пока таких сил, чтобы освобождать схваченных товарищей, но думал – когда-нибудь это, действительно, станет реальностью! Они грозили, что в случае нападения – меня пристрелят. На это я отвечал, что только скажу спасибо: лучше умереть сразу, легкой смертью, чем подвергаться пыткам.

Привезли в Николаев, в Ленинский РОВД, где сразу несколько человек в камуфляжной форме начали меня бить и требовать, чтобы я признался в стрельбе по николаевским милиционерам. Я понял, что терять мне нечего, и решил оказать сопротивление: одного из них успел ударить по ушам, другого пнуть по ноге так, что он громко взвыл.… Но тут они все кинулись на меня, сбили с ног и принялись пинать и кидать, как мяч, по кабинету. При этом они старались подвергнуть меня не только физическим, но и моральным страданиям, клевеща на моих товарищей, в частности – на Артема. Утверждали, что Артем «уже раскололся», говорили, будто бы его поместили в камеру, где его «опустили», и т.п… Я им кричал, что они – не правоохранительные органы, а прислужники воровского режима, что я их ненавижу, но, к сожалению, оружия у меня нет и никогда не было и я не стрелял ни в кого.… В конце концов они мне, кажется, поверили. (Потом один «беркут» мне потихоньку даже сказал, что он со мной – одного года рождения, помнит еще советскую власть и согласен, что тогда было лучше, чем сейчас, но помочь мне ничем не может и, к сожалению, вынужден меня конвоировать).

Никакой попытки провести официальный допрос меня в качестве подозреваемого с составлением протокола, разъяснением моих прав и т.п. даже не было сделано. Один из правоохранителей что-то записывал себе на бумажку, а что – не знаю.… Под конец приехал какой-то молодой человек в штатском, представился, как следователь прокуратуры Бондарь. Люди, которые меня избивали, продиктовали ему якобы мои показания, он записал, а потом сунул мне на подпись. Жаловаться ему на то, что меня избили, было бесполезно, хотя бы потому, что он и сам это прекрасно видел, и, кажется, его это даже устраивало. Мне говорили: «Подпишешь – поедешь на ИВС, не подпишешь – останешься здесь, и все начнется с начала!». Я открыто спросил следователя: «На ИВС, по крайней мере, меня бить не будут?». Он пообещал, что не будут. Тогда я подписал, хотя там, помимо слов о том, что я не стрелял в милиционеров, было много лишнего – будто бы я знал о «преступных планах» Артема и Олега.… Думал, что истина будет установлена на суде, где я смогу заявить о применении ко мне недозволенных методов допроса и отказаться от показаний, которых на самом деле не давал. Суд оставался еще моей последней иллюзией.

Все, что говорили правоохранители про Артема, оказалось неправдой. Артем молчал и не выдал никого, хотя его не просто били, как меня, - к нему применялись самые настоящие гестаповские пытки. Когда мы узнали, что с ним сделали палачи, то переименовали Ленинский РОВД в Гитлеровский. Так будет ближе к истине.


Более правдивые сведения о судьбе Артема я получил в ИВС в «Лесках» (это один из районов Николаева). Кое-что знали мои сокамерники, которые отнеслись ко мне вполне по-человечески – в отличие от сотрудников милиции. Некоторые подробности мне рассказала соседка из женской камеры по прозвищу «Люська-наркоманка» – так она сама представилась. Разговаривать можно было через умывальник, там было хорошо слышно, только что не видно собеседника. Эта девушка нас, политических, очень одобряла, сказала, что мы правильно сделали, подстрелив Шевченко, который пытал людей, употреблявших наркотики, – а вот тех, кто распространяет наркотики, никогда не задерживал! Я много говорил с этой несчастной девушкой, убеждал ее не употреблять наркотики, и она мне даже пообещала «завязать». Не знаю, но хотелось бы верить, что она сдержит свое обещание.… По ее словам, Артем находился в соседней камере (то есть – через одну камеру от моей), где его приковали наручниками к наре и каждый день избивают. А потом я и сам это слышал – крики, звуки ударов… Заключенные знали уже и о штурме квартиры в Николаеве, и о том, что Артем отстреливался. Только тут я узнал, что настоящее имя моего товарища Артема – Игорь Данилов.

Перед Новым годом меня возили на допрос в Николаевское Управление СБУ к следователю Грицаю. Меня привели к нему в кабинет в наручниках, и один из конвоиров спросил: «Если я сниму с тебя наручники, ты хорошо будешь себя вести?». Я ответил утвердительно. Тогда он задал еще вопрос: «А зачем ты в райотделе на «беркутят» кидался?». Я не стал ему подробно рассказывать, как меня там избивали, а просто пообещал, что здесь ни на кого кидаться не буду. После этого он наручники с меня снял, но пожаловался: «А вот твой подельник Артем казанок со взрывчаткой пытался на квартире взорвать. И меня бы мог там укокошить… Убежденный коммунист!!».

Следователь Грицай предъявил мне обвинение в «соучастии в террористической группе под руководством Яковенко», по статье 258 ч. 4 УК Украины. Я это обвинение не признал и написал: «Обвинение не признаю. Действовал согласно своим взглядам и убеждениям». Я признал только распространение листовок у воинских казарм в составе организованной группы и распространение газет, а также факт недонесения о стрельбе по работникам милиции в Николаеве (но именно эту статью мне почему-то не вменили). Защитника у меня не было, Грицай наспех нашел где-то адвоката Бросалину Наталью (которая уже тогда защищала Олега Алексеева) и попросил ее поприсутствовать на предъявлении обвинения, чтобы «делу дать законный вид и толк». Бросалина посидела немного рядом со мной и расписалась в постановлении и в протоколе.

После Нового года нас с Артемом и Олегом повезли в николаевский СИЗО. Оба моих товарища выглядели ужасно, Артем вообще не мог идти, охранники его волокли. Конвойные нас обзывали «стрелками» и еще почему-то «пешками в чужих руках». Мы им не стали ничего объяснять, потому что это не привело бы ни к чему, только к новым избиениям и издевательствам. Про «пешки», я думаю, они просто слышали от кого-то из своих начальников и повторяли эту фразу, не вдумываясь в ее содержание. К сожалению, и более умные люди иногда рассуждают так же… Им трудно себе представить, как это несколько человек решили восстать против буржуазного строя – и сделали это. Сами. Не по приказу, не заручившись поддержкой каких-то могущественных сил - просто по зову совести. Исполняя свой долг перед Родиной. Но я отвлекся от своего повествования…

(^ Примечание редактора: Интересные люди эти демократы. Сколько обвинений было ими высказано и выкрикнуто в наш адрес еще при социализме - именно на эту тему! При коммунистах, мол, была уравниловка, подавлялась личность, не создавались условия для развития личности и т.п. И вот сегодня они явно недопонимают значения личности в истории!).

Артем был в сознании, точнее – в полубессознательном состоянии. По-моему, он не вполне отдавал себе отчет в том, что происходит, куда его везут. К тому же у него была сильно повреждена грудная клетка, так что разговаривать он не мог. Я только слышал, как он дышит тяжело, с хрипом… Лица его я не видел, потому что ему и Алексееву натянули черные вязаные шапочки на лицо. Я ничем не мог им помочь. Мне одному почему-то не надели этот черный намордник, так что я мог видеть все.

Но в СИЗО в тот день приняли меня одного, Артема с Олегом не взяли. Администрация СИЗО побоялась, что они умрут – и придется отвечать. Их отвезли опять в ИВС. Лишь несколько дней спустя их оттуда забрали в тюремную больницу, находящуюся в старом корпусе СИЗО, и там они находились, пока нас не этапировали в Одессу.

В николаевском СИЗО у меня не было возможности общаться с товарищами. Но я слышал – многие николаевские заключенные очень хорошо о них отзывались, одобряли то, что ребята оказали сопротивление, а особенно – то, что Артем даже под пытками никого не сдал.

23 февраля 2003 года (да, в День Советской Армии) меня в столыпинском вагоне повезли в одесский следственный изолятор – ОСИ-21. Некоторых товарищей, насколько мне известно, вывезли из Николаева позже, в том числе и Артема. В ОСИ-21 он прибыл в тяжелом состоянии и, кажется, сразу попал в больницу. Не повезло одному из самых молодых комсомольцев – Богдану Зинченко, которого тоже привезли серьезно больным, с воспалением легких, но поместили сначала в так называемый карантин, не имеющий ничего общего с медицинским карантином. Это шестой корпус ОСИ, куда кидают в основном «первоходов», и позволяют матерым уголовникам там издеваться над этими ребятами. У Зинченко была температура под сорок, а у его родителей не приняли сначала лекарства и даже сказали им, будто никакого Зинченко нет… Они долго просили, настаивали, пока им сказали правду, - и только после этого Богдану начали оказывать медицинскую помощь.

Примерно в апреле 2003 г., при выезде на следственные действия в СБУ, я вновь увидел Артема – после долгого перерыва. Выглядел он, к моему удивлению, сравнительно неплохо. Конвойные СБУ относились к нему довольно доброжелательно, один даже спросил: «Как здоровье, Игорек?». На что он ответил, что, мол, хорошо. Хорошего, разумеется, было мало, просто Артем никогда никому не жаловался, и тем более не собирался жаловаться на здоровье конвойным. В «воронке» у нас была возможность пообщаться немного, тут я увидел у него на руках страшные рубцы от наручников...

(Впоследствии я узнал, что первое время, пока Артем еще не оправился после пыток, руки у него не действовали вообще. Сам Артем мне об этом не говорил. Но арестантов часто перемещают из одной камеры в другую, и однажды ко мне в камеру попал один армянин по имени Эдик, который до этого сидел с Артемом. Эдик рассказал, как он кормил Артема с ложечки, словно ребенка… Уголовники иной раз проявляют более милосердия, чем те, кто себя называет «правоохранителями». Спасибо тебе, Эдик!).

Вместе с нами везли Олега Алексеева. На первый взгляд могло показаться, что правый глаз у него уцелел, но на самом деле он этим глазом уже ничего не видел. Алексеев мне рассказал страшные подробности пыток, которым они с Артемом подверглись в Николаеве. Рассказывал, как их подвешивали за наручники к потолку, били головами об стену, загоняли иглы под ногти, как каждая смена с утра пораньше залетала к ним в пыточную камеру, избивали кулаками, ногами и дубинками. Вместе с Олегом в Николаеве была схвачена его девушка – Нина Польская. В момент задержания ей даже не было еще восемнадцати лет, она никогда не имела оружия и не оказала сопротивления при аресте. Олег говорил, что на допросах ее очень сильно били и угрожали групповым изнасилованием. (Впоследствии от мамы Олега стало известно, что ее изнасиловали, но Олег, видимо, постеснялся мне об этом сказать).

Артем предложил мне: «На тебе ничего серьезного нет, у тебя есть шанс освободиться. Давай мы с Олегом будем говорить, что мы тебя заставили под угрозой смерти поехать с нами в Николаев?». Но я отказался. Я не мог позволить себе усугубить положение товарищей, которым и так «светило» пожизненное заключение.

В СБУ нас разъединили. Со мной «работал» следователь СБУ Винник (сам он из Запорожской области). Этот следователь на полном серьезе жаловался мне и моему адвокату Хомченко, что Артем угрожает его убить. Но вообще-то, со слов того же Винника получалось, что следователь сам напросился. Он спросил у Артема: «Что ты сделаешь, если я тебе отдам пистолет?», на что Артем ответил: «Я тебя убью, потому что ты враг трудового народа Украины». И Винник обиделся.

Со мной Винник пытался дискутировать на политические темы, пытался мне доказать, что социализм – это плохо, а коммунизм – еще хуже. В частности, говорил: «А вы спросили нас, хотим ли мы в ваш коммунистический рай?!». По возрасту Винник был меня постарше – лет примерно сорока пяти. Он еще вспоминал, что в советское время работал на заводе и мало там получал. При этом он забывал упомянуть о том, что сейчас, когда в Украине наступил «капиталистический рай», заводы вообще стоят и рабочие ничего не получают, а образование и медицинская помощь – все стало платное, и за квартиру платить приходится намного больше, чем при Союзе.

Впоследствии я об этой беседе рассказал Артему. Артем ответил, что Винник – просто дурак, а вот следователь из Николаева Коваленко намного умнее и опаснее Винника. (По нашему дело работали два следователя с фамилией Коваленко, один – киевский, другой – николаевский). Следователь Коваленко (николаевский) производил впечатление воспитанного человека, но Артем знал, что говорил. Ведь это еще хуже, когда умный, воспитанный человек работает против собственного народа, поддерживает антинародную власть, отправляет за решетку людей, которые решили противостоять такой власти…

Кстати, если не считать эпизодического участия Бросалиной, то адвокат у меня появился ровно через месяц после задержания – он сам пришел ко мне в николаевский СИЗО и объяснил, что он – «адвокат по назначению», будет осуществлять мою защиту... А у некоторых моих товарищей адвокаты появились и того позже.

Находясь в ОСИ-21, я имел возможность иногда общаться с товарищами, в том числе и с Артемом. Его камера находилась на третьем этаже четырехэтажного 3-го корпуса, и когда меня выводили на прогулку, я мог ему что-то крикнуть в окно, а он мог мне ответить. Мы друг друга всегда поздравляли с советскими праздниками – с 1 мая, с 7 ноября.… Но много разговаривать таким образом было невозможно – если бы это заметили охранники, то у нас бы возникли неприятности, вплоть до водворения в карцер. Записки друг другу передавать мы не могли, поскольку сидели на разных корпусах.

Когда началось ознакомление с материалами дела, мы опять попали с Артемом в один «воронок» и имели возможность побеседовать. Артем не оставлял мысли о городской партизанской войне, морально поддерживал меня и других товарищей, говорил, что на свободе осталась легальная часть движения, что Комитет защиты политзаключенных помнит о нас и сделает все возможное, чтобы облегчить нашу участь, а у меня есть шансы и вовсе выйти на свободу. Он подчеркнул, что в этом случае я должен буду все рассказать и написать о случившемся – и о целях, которые мы преследовали, и о том, как поступили с нами прислужники буржуазной власти, чтобы люди знали правду, и чтобы молодые революционеры, вступающие на путь борьбы, были готовы к самым тяжелым испытаниям. О себе Артем говорил, что весь срок сидеть не намерен.

Однажды мы ехали в воронке втроем – я, Артем и Андрей Яковенко (хотя обычно Яковенко возили отдельно). Артем признался, что совсем недавно он «был близок к окончательному решению», то есть к самоубийству. Андрей потребовал, чтобы Артем прекратил подобные мысли и разговоры, потому что у нас суд впереди, и мы должны действовать сообща, разваливая обвинение. Андрей тоже ожидал от суда хотя бы некоторой объективности.

Я спрашивал Артема об отношениях с сокамерниками, поскольку было известно, что некоторые наши ребята угодили в «пресс-хаты», а лично у меня был конфликт по прибытию в ОСИ-21, когда один из моих сокамерников оскорбил Владимира Ильича Ленина, и пришлось подраться. Но Артем ответил, что у него с сокамерниками отношения нормальные, только эти уголовники все какие-то деполитизированные… Он их жалел, как тех бездомных животных.

Поведение Артема на суде оставалось таким же героическим, как и во время следствия. Он старался все взять на себя, чтобы облегчить участь товарищей. Поскольку существовали доказательства, что в двух эпизодах вооруженного сопротивления работникам милиции участвовали он и Алексеев, Артем постоянно подчеркивал то, что Алексеев ни в кого не попал. О себе он говорил, что участвовал в боевых действиях и стреляет хорошо; работников милиции Крыгина и Шевченко он не убил потому, что не хотел убивать, а хотел только вывести из строя. Правда, добавил, что если бы он знал, как Шевченко пытал людей, то, наверное, пристрелил бы.

Изготовление взрывного устройства в Николаеве (которое не сработало) он тоже взял полностью на себя.

По поводу смерти Сережи Бердюгина Артем заявил: «Бердюгин умер от пыток. Но я еще жив и сумею отомстить за него». Он также сделал на суде заявление об избиении Саши Смирнова в июле 2003 года в стенах одесского СБУ сотрудниками российского УБОПа, чему Артем был свидетелем. Требовал от суда расследования этого инцидента. Смирнов подтвердил заявление Артема. Однако суд отклонил это ходатайство, а судья, даже не пытаясь отрицать, что факт имел место, во всеуслышание произнес: «Я не отвечаю за действия российских правоохранительных органов!».

Меня Артем тоже защищал, доказывая суду, что у меня не было оружия. Он совершенно не думал о себе, а видел своей целью – добиться оправдания тех товарищей, чья вина не доказана, и смягчить наказание остальным.

На вопрос, признает ли он себя виновным в предъявленных обвинениях, Артем ответил, что «виновный» – это от слова «вина», а он считает себя полностью правым в том, что боролся с оружием в руках против антинародного режима. Когда он начинал со скамьи подсудимых говорить о политике геноцида, проводимой властями по отношению к народу Украины, судья всякий раз его прерывал. Однажды он прервал Артема такими словами: «Геноцид? Вам это не вменяется!», на что Артем ответил: «Это вменяю я!». Эти его слова, наверное, войдут в историю. Потому что лучше не скажешь.

Когда после этого судебного заседания нас везли обратно в СИЗО, Артем произнес еще одну фразу, которая мне запомнилась на всю жизнь: «Товарищи, мы себе не принадлежим. Мы принадлежим Истории!».

Это признали даже наши враги. Полковник Герасименко, возглавлявший следственную группу, работавшую по нашему делу, тоже сказал нам, что мы уже вошли в историю. Только говорил он это совсем другим тоном.

На одном из судебных заседаний хозяйка частного магазина г-жа Мартынюк стала громко требовать, чтобы Артем и те, кто с ним вместе участвовал в экспроприациях, вернули ей похищенное золото. Артем ей крикнул из-за решетки: «Ты у меня ничего не получишь! Ценности возвращены законному владельцу – народу!». Полагаю, что Мартынюк и прочие буржуи в самом деле никогда с Артема ничего не получат, потому что у него просто нет никакого личного имущества. Все, что ему удавалось добыть в процессе экспроприаций, тратилось тут же на революционную деятельность и на помощь политзаключенным, которые уже сидят в других странах СНГ. Эти подробности я узнал во время следствия и суда. Сам председательствующий Тополев это признавал, хотя он и называл подобные действия «хищением в пользу третьих лиц».

Мать Артема – Татьяна Станиславовна Данилова, выступая в суде в качестве свидетеля, рассказывала о его детстве: «Он рос послушным и очень добрым. У него не было слова «дай», у него было слово «на». Он никогда ничего не просил лично для себя…».

В своем последнем слове Артем заявил: «Вы нас судите не потому, что вы сильнее, а потому, что мы пока слабее. Но настанет время, когда мы заставим вас сесть за стол переговоров, а потом и окончательно победим ваш антинародный режим».


Когда мне объявили об освобождении из зала суда, Артем очень обрадовался и первый поздравил меня с освобождением. Правда, мы рассчитывали, что вместе со мной будут освобождены еще как минимум трое – Саша Смирнов, Сережа Бердюгин и Богдан Зинченко. Но Бердюгин не дожил до приговора. В тексте приговора судьи стыдливо именуют его «лицом, в отношении коего уголовное преследование прекращено в связи со смертью», не желая признать, что Сергея убил преступный буржуазный режим. А Смирнов и Зинченко заслуживают отдельного рассказа, о них – речь впереди…

Я очень хочу верить, что увижу еще Артема на свободе, живым и здоровым, и мы вместе станем продолжать дело освобождения нашей Родины от буржуазного ига.


Этот очерк Веры Басистовой еще нигде не публиковался.


^ ПОРТРЕТ ГЕРОЯ


Я увидела его впервые весной 2001 года. Он приехал в Москву из своего родного города Бирска, пришел на пикет у Музея Ленина, который тогда трижды в неделю проводила редакция газеты «Совет рабочих депутатов», и сказал, что разделяет политическую позицию газеты и хочет работать в Комитете защиты политзаключенных. Он представился тогда очень просто – «Артем». Так мы и стали его называть. Паспорта, естественно, не спрашивали. Только через две недели, отправляясь куда-то по делам и опасаясь, что его может задержать милиция за отсутствие отметки о регистрации, он сказал мне - хозяйке квартиры, на которую мы его поселили:

– Если задержат, я дам ваш телефон. Вы тогда подтвердите, что

знаете Игоря Данилова?

– А кто это - Данилов?

– Это я.

Маленький штрих, характеризующий, кстати, отношения

полного доверия к товарищам в нашем небольшом тогда
коллективе...

О себе Артем рассказывать не любил - не из скрытности, а из скромности: скромность, как и аскетизм - очень ярко выраженные черты его характера. Мы знали, что он воевал в Приднестровье и Абхазии, - разумеется, не как наемник, а как доброволец-коммунист. Но о самой войне он рассказывал мало, в основном о каких-нибудь смешных эпизодах, которые там тоже случаются, и практически ничего - о себе.

Он вообще не любит распространяться о своих подвигах и страданиях, держится всегда очень просто и буднично, и, общаясь с ним, как-то забываешь, что перед тобой - герой. Да и внешне он мало походит на стандартных шварценеггероподобных героев - очень худой, даже хрупкий; на узком бледном лице с короткими русыми усиками и впалыми щеками выделяются огромные лучистые темно-серые глаза. В них, и во всем его поведении, есть что-то трогательно-детское.

Аскетизм Артема проявлялся во всем. Тогда, в 2001 году,
он прожил у меня полтора месяца; мне в этот период, как назло,
платили на работе очень мало, Артему Комитет выделял по 50
рублей в неделю, и питались мы в основном макаронами - у меня
еще с перестроечных времен оставался некоторый запас.

Макароны с кетчупом на завтрак, обед и ужин... Мне,
как хозяйке, было очень стыдно, что не могу предложить товарищу
ничего лучшего, а он улыбался и говорил – мол, все прекрасно,

именно это блюдо он больше всего любит. Так же скромен он и в
одежде: сколько помню, никогда ничего не покупал для себя.
Единственный раз, когда у его старых ботинок оторвалась подошва,
товарищи чуть не под конвоем потащили Артема на рынок покупать
новые.

Аскетизм его в этом отношении доходил до абсурда. Помнится, как-то наш общий друг подарил ему свой очень приличный костюм-тройку и галстук - потому что видавший виды свитер и потертые джинсы Артема соблазняли милиционеров в метро проверять у него документы. Артем категорически отказался от подарка - видимо, ему не нравился сугубо буржуазный вид новой одежды. Мы стали ему доказывать, что на этот костюм надо смотреть как на спецодежду или маскхалат: вот, мол, идет молодой чиновник в приличном костюме, при галстуке, с папкой или портфелем в руках - к такому никто не прицепится. Спорили целый час, чуть не переругались... В результате, только из уважения к нам, Артем согласился надеть обнову. Впрочем, он быстро оценил ее преимущества, и после носил, уже не снимая.

Можно сказать, что у Артема вообще нет никакой собственности – только то, что на себе надето. Он никогда не стремился иметь ни вещей, ни денег, хотя возможности для этого были. Единственное, пожалуй, удовольствие, которое он иногда себе позволял – взять кассету с фильмом в видеопрокате. Больше всего он любит фильмы и книги про далекие страны, особенно про Латинскую Америку, про свободные племена гордых индейцев. Помню, нашел у меня пачку старых журналов «Вокруг света» – радости не было конца...

Этому суровому к себе воину-аскету дано очень доброе сердце. Его мечтой было - усыновить ребенка, а еще лучше - двух. Но как это осуществить при его кочевой жизни? Уговорил свою маму, Татьяну Станиславовну. Семья у них очень бедная - мама работает завучем в школе, сам Артем, пока жил в Бирске, был почтальоном, есть еще младший брат лет двадцати с небольшим, у которого больное сердце. Тем не менее, идею усыновить двух сирот они обсуждали всерьез.

Его доброта выражалась и в постоянной заботе о товарищах, проявлявшейся по-разному – от починки замков и электроприборов, без малейшего намека на просьбу с моей стороны, и до гораздо более серьезных моментов, которых касаться не буду...

Той весной 2001 года Артем занимался в основном работой на митингах и распространением газет. Летом он уехал, не сказав мне, куда. Впоследствии появлялся время от времени: на день или два, на месяц, изредка – больше; останавливался у разных товарищей, иногда по старой памяти у меня – здесь его, как мне кажется, привлекал мой старенький видеомагнитофон. Приезжал, как правило, неожиданно: если в шесть часов утра раздавался звонок в дверь, я всегда была на 90% уверена, что это Артем. Куда он ездит, домой или в командировки, и чем занимается, – не говорил. Я не спрашивала – у нас это не принято. Догадывалась, конечно, что он занят какой-то революционной деятельностью, и что деятельность эта, по-видимому, сопряжена с реальной опасностью: он как-то обмолвился, что в случае ареста не сдастся живым.

10 декабря 2002 года мы проводили Всероссийскую акцию протеста против чудовищно несправедливого приговора Игорю Губкину; Артем, как сказал мне кто-то из товарищей, собирался приехать в Москву, чтобы в ней участвовать. Он не приехал.

А 16 декабря пришло страшное известие с Украины: Игорь Данилов и еще трое молодых людей схвачены на конспиративной квартире в городе Николаеве. Там нашли оружие: обрез охотничьего ружья, пистолеты, 300 патронов... Дело было ночью 13-го; СБУшники, производившие арест, не стали звонить в дверь – они ее взорвали. Данилов стал стрелять по лезущим в пролом спецназовцам, он отстреливался до последнего патрона... Сообщивший мне это по телефону госадвокат прибавил, что это не первый случай применения Даниловым оружия: месяц назад, в ноябре, его уже пытались арестовать здесь же, в Николаеве, он тоже отстреливался, ранил мента и ушел. По всему городу были расклеены его фотороботы.

Одна из буржуазных газет особенно возмущалась по этому поводу: а что же соседи, жившие рядом с такими бандитами, почему не проявили бдительность? Почему не донесли?!

Вопрос интересный. Может быть, ответом на него послужат слова старушки-соседки, прозвучавшие в телерепортаже об украинских событиях, который был показан REN-TV в программе «24 часа» 21 февраля 2003 г. (похоже, единственный сюжет на эту тему на российском телевидении):

– Да какие такие преступники! И вообще он был такой, похоже... – она вдруг улыбнулась, – такой как Ленин!


Потом начался кошмар... Пыткам подвергли практически всех арестованных. Но над Артемом, стрелявшим в ментов, издевались особенно долго и страшно. Описывать такое нет сил. Но – надо. Дыба: подвешивание на палке за наручники на стянутых за спиной руках. На много часов. При этом избиения. Руками, палками, ногами. Разбили голову. Изувечили пальцы рук – они до сих пор – несколько месяцев спустя! – еще не гнутся. Душили противогазом. Отбили легкие, сломали ребра и грудную клетку. Ничего не добились. Привязали раздетого к железной койке, без матрасов и одеял, в неотапливаемом помещении - это декабрь! – и оставили так на много часов... Заморозить хотели, как Карбышева. И опять не добились ни слова. «Молчит, как партизан», – сказал про него адвокат.

В результате – тяжелое воспаление легких. Полтора месяца Артем между жизнью и смертью. Теперь у него в легком обширный абсцесс. Дважды выкачивали гной – один раз вышло примерно пол литра, второй раз – 200 граммов, но не потому, что дело пошло на поправку – просто забилась игла, и процедуру не довели до конца...

17 февраля из Бирска в Николаев приехала мать Артема – Татьяна Станиславовна Данилова. С огромным трудом добилась свидания с сыном: разговор по телефону через два стекла. Зрелище страшное: Игорь исхудал втрое против прежнего, весь белый, как алебастр, глаза смотрят в одну точку... На кистях рук – язвы от наручников. Дышит с трудом... Помогите, спасите моего сына!..

Мы делали что могли. Еще в декабре наняли нового адвоката, но денег было мало. По телефону договорились с адвокатом, что до конца февраля найдем возможность проплатить недостающую сумму; но как выяснилось, уже с первой недели адвокат перестал к Артему ходить, хотя по закону он не имеет права бросать подзащитного.

Еще в декабре мы пересылали Артему теплую одежду, в январе купили необходимые лекарства, но они до него не дошли. Странное дело: следователь утверждает, что лекарства переданы в санчасть, а в санчасти клянутся, что ничего не получали!

И вот – отправка в Одессу. Новый николаевский адвокат Артема Николай Барковский предупредил нас, что Данилов очень плох, этапа он может не выдержать. Необходима срочная операция – здесь, в Николаеве! Тем не менее, Артем все-таки был назначен на этап.

Создается впечатление, что власти делают все, чтобы он не дожил до суда. Наверное, не хотят разоблачения, не хотят, чтобы о столь чудовищных пытках было рассказано на суде. Такой подсудимый, как Артем, им вообще невыгоден – он ничего не сказал, никого из товарищей не назвал.

Если Артем все-таки выживет – ему грозит 15 лет, а может быть и пожизненное заключение... Нет, оно не будет ни пожизненным, ни пятнадцатилетним! Революция произойдет раньше! Артем выйдет на свободу – а его палачей ждет справедливое возмездие: товарищи позаботятся, чтобы новая ЧК их не забыла!..

Но это в будущем. А сейчас надо, чтобы Артем выжил. Для этого нужна помощь общественности. Нужна, прежде всего, гласность – широкая информация в прессе, мощная кампания поддержки со стороны всех левых партий, всех честных людей! Нужна информация. Нужны деньги на лекарства, передачи, оплату адвокатов. Не только Артему. Но ему – в первую очередь.

Товарищи! Помогите политзаключенным-революционерам! Они бескорыстно жертвовали собой ради высшего идеала – ради общества социальной справедливости. Они первыми вступили в неравный бой с антинародными режимами на территории Советского Союза и, на первых порах, проиграли – это было неизбежно, потому что те, ради которых они пошли на риск, не оказали им должной поддержки. Сегодня дело чести всех коммунистов и патриотов - спасти Данилова и его товарищей!

В. Басистова,

Москва, 2003 г.


Здравствуйте, Вера Александровна!


Получил Ваше письмо и распечатку «Портрет героя» – ее я так еще и не прочитал – «технические трудности», но надеюсь, что в скором времени прочитаю. Более раннее письмо, на которое Вы ссылаетесь, я также пока не получил. Но и то, что до меня дошло, как говорится, более чем достаточно.

Здесь они стараются не допустить до нас никакой информации, свести все к тому, что наша задача – получить как можно меньший срок, а для этого (правильно!) надо сотрудничать со следствием. А в остальном все тишь да гладь, и власть их вечна... Но по отрывочным сведениям, что доходили с воли, - не все так плохо. А после Вашего письма вообще стало ясно, что ситуация отличная! С точки зрения пользы для дела – это даже хорошо, что мы попались. Важно использовать сложившуюся ситуацию на 100%. Какие-то движения происходят и здесь, на Украине, но сведения самые отрывочные.

Как там у Вас дела? Как Ваше здоровье? Как остальные? Получил телеграмму с поздравлением с 9 мая за Вашей подписью и Гены. Почему-то не упоминается Олег. Как у него дела? Не привлекли ли его? Что там с АРЗ? Не выгнали еще с Баррикадной?

Сейчас у меня огромное желание внести посильный вклад в борьбу, а то нахожусь в положении чемодана в камере хранения. Попробую дать несколько практических советов, а Вам на месте будет виднее, как их осуществить, и осуществимы ли они вообще. Прежде всего, я очень рад, что СРД по-прежнему выходит. Существуют ли в связи с этим финансовые трудности? Я думаю, что существуют. Чтобы газету сделать если не рентабельной, то хотя бы самоокупающейся, нужно повысить цену, а на каждом номере, на видном месте писать что-нибудь типа «Покупая газету, ты оказываешь помощь политзаключенным». И часть газет, действительно, будет продана по этой цене, а часть – как обычно, роздана. Напишите, по возможности, как газета распространяется – хорошо расходится или не очень, и за какой срок.

Думаю, что сейчас самое время протолкнуть через фракцию КПРФ в Госдуме Губкинский закон о политзаключенных. Если предложить поставить этот вопрос непосредственно депутатам, то вряд ли что получится. Нужно, чтобы инициатива шла из регионов, но обращаться надо не в обкомы – там наше обращение постараются замолчать, - а, по возможности, к рядовым членам, прислав им заодно и номера «СРД», чтобы они поставили этот вопрос на своих партийных собраниях и тем самым оказали давление на свое руководство. В любом случае Зюганов и компания окажутся в неудобном положении – дело получит огласку, и им придется либо поставить вопрос на голосование в Думе, либо признать свой оппортунизм. Надо разослать им письма с примерно таким содержанием: «Все больше людей начинают вооруженную борьбу с режимом, будет множиться число людей, сидящих в тюрьмах за политические убеждения, поэтому нужен закон о политзаключенных...» и т.д. Текст лучше всего составить Губкину, у него это хорошо получается.

Не могли бы Вы прислать следующие сведения:

– Сколько сейчас политзаключенных?

– Каких партий?

– Где сидят и какие получили срока?

– Какую помощь им оказывает наш Комитет?

– А также чем конкретно сейчас занимается крючковский Комитет, и что по нашему поводу говорят Козлобаев, Тюлькин, Крючков, Анпилов, Андреева?

Если есть возможность, пришлите наши новые газеты, а также наиболее интересные вырезки из «Дуэли», «Лимонки» и других газет.

Передайте спасибо Наташе за варенье – да, я его получил. Книгу «Дочь Монтесумы» не получил, но, по иронии судьбы, читал ее в Николаевском ИВС. Но мне передали книгу о Ю. Фучике.

Губкин просит меня вести дневник, но, думаю, не имеет смысла – один день похож на другой. Лучше уж писать об отдельных событиях.

Со здоровьем у меня сейчас нормально. В камере нас шесть человек – на четыре места.

Один из наших – комсомолец Зинченко Богдан – исписал революционными лозунгами перевалочные боксики – выглядит это очень весело.

Заканчиваю. Пишите. Привет всем нашим, а также товарищу Губкину.

С революционным приветом

АРТЕМ

13.06.2003.


Из письма Игоря Данилова (Артема) матери – Даниловой Татьяне Станиславовне


Дорогая мама!..

Знаешь, по большому счету я ни о чем не жалею. Главное, чтобы у Вас все было хорошо. Обо мне не беспокойся. Просто чудо, что с 88-го года я не сел и не был убит. «Система» – дрянь жуткая…

То, что я сделал – пожалуй, для этого стоило жить. Так что не расстраивайся. Даже старший следственной группы сказал, вполне серьезно, что в Историю мы вошли. Да ты и сама видишь, сколько людей, прежде незнакомых, нас любят.

Незадолго до суда приходил российский консул, среди прочих вопросов... задал и такой вопрос: не пересмотрел ли я свои взгляды? Я его очень разочаровал. Сказал, что каяться и просить суд о снисхождении не собираюсь. Только ты не думай, что я себе этим наврежу: приговор от этого ничуть не изменится ни в лучшую сторону, ни в худшую. Только буду выглядеть на суде трусливой мразью… «Система» меня убьет в любом случае. Единственное спасение – убить «Систему» или, на худой конец, заставить ее пойти на уступки.

И самое главное: Я вас всех люблю!


27, 28, 29 сентября. Долго же я письмо писал!


ИГОРЬ




Похожие:

7. артем приехав в Одессу в мае 2002 года, я сразу нашел своих старых друзей-комсомольцев, которые занимались распространением коммунистических газет и вообще легальной партийной работой iconАня багина. Лето я провела хорошо, а главное с пользой. Я работала, отдыхала. Я ездила туда, где родилась и провела всё детство! Я встретила своих старых друзей!
Лето я провела хорошо, а главное с пользой. Я работала, отдыхала. Я ездила туда, где родилась и провела всё детство! Я встретила...
7. артем приехав в Одессу в мае 2002 года, я сразу нашел своих старых друзей-комсомольцев, которые занимались распространением коммунистических газет и вообще легальной партийной работой icon9. депутат с андреем Яковенко, как и с другими участников судебного процесса по «делу одесских комсомольцев» (за исключением Саши Герасимова), я познакомился летом 2002 года
Такие убежденные коммунисты, как Андрей, после развала Советского Союза сразу встали в ряды антибуржуазного Сопротивления. Некоторые...
7. артем приехав в Одессу в мае 2002 года, я сразу нашел своих старых друзей-комсомольцев, которые занимались распространением коммунистических газет и вообще легальной партийной работой iconСаврушские краеведы вернулись победителями
Нашу делегацию встретили как старых и добрых друзей, и мы сразу же окунулись в круговорот событий. Душой и организатором всех мероприятий...
7. артем приехав в Одессу в мае 2002 года, я сразу нашел своих старых друзей-комсомольцев, которые занимались распространением коммунистических газет и вообще легальной партийной работой iconПраздник «Встреча друзей»
Сегодня, действительно очень доброе утро, иначе и быть не может, потому что в нашей школе мы встречаем сегодня своих маленьких друзей,...
7. артем приехав в Одессу в мае 2002 года, я сразу нашел своих старых друзей-комсомольцев, которые занимались распространением коммунистических газет и вообще легальной партийной работой iconРассказать о двух своих прадедушках, которые жили, любили и воевали ради меня, моей семьи и Родины на Дальневосточных фронтах Великой отечественной войны
Немчинов Николай Антонович – мой прадедушка, папа моего дедушки Немчинова Виктора Николаевича. Родился он 13 февраля 1913 года в...
7. артем приехав в Одессу в мае 2002 года, я сразу нашел своих старых друзей-комсомольцев, которые занимались распространением коммунистических газет и вообще легальной партийной работой iconКувшинка Газета мкоу оош с. Кувшинское №5 Сегодняшний номер посвящен выпуску 2009 года
В этом классе учились 9 человек: Акалов Артем, Унжаков Вова, Норкин Сергей, Мартынович Артем, Канкина Ольга
7. артем приехав в Одессу в мае 2002 года, я сразу нашел своих старых друзей-комсомольцев, которые занимались распространением коммунистических газет и вообще легальной партийной работой iconВстреча со старыми друзьями
Антоненко Юлия и Каныштарова Мария, обучающиеся 7В класса (кл рук. Киршина С. А.), навестили в Доме-интернате №2 для инвалидов и...
7. артем приехав в Одессу в мае 2002 года, я сразу нашел своих старых друзей-комсомольцев, которые занимались распространением коммунистических газет и вообще легальной партийной работой iconМбоу «Волошинская сош» Вечер встречи выпускников 2011
Как же это здорово, что есть в году такой день, когда можно на мгновение вернуться в детство. Встретить своих друзей-одноклассников,...
7. артем приехав в Одессу в мае 2002 года, я сразу нашел своих старых друзей-комсомольцев, которые занимались распространением коммунистических газет и вообще легальной партийной работой iconА друзей своих на помощь

7. артем приехав в Одессу в мае 2002 года, я сразу нашел своих старых друзей-комсомольцев, которые занимались распространением коммунистических газет и вообще легальной партийной работой iconЗакон "О профессиональных союзах, их правах и гарантиях деятельности"
Принят Государственной Думой 8 декабря 1995 года (в ред. Федеральных законов от 21. 03. 2002 n 31-фз, от 25. 07. 2002 n 112-фз, от...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©lib2.podelise.ru 2000-2013
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы