Николай Довгай Черная косточка icon

Николай Довгай Черная косточка



НазваниеНиколай Довгай Черная косточка
страница5/6
Дата конвертации18.11.2013
Размер494.58 Kb.
ТипДокументы
источник
1   2   3   4   5   6

7


А потом и вообще такие пироги пошли, такие дела завернулись!

Знаете аптеку, что в самом начале Гражданской стоит? Ее еще до революции какой-то купец за свои бабульки городу построил?

И вот прикиньте себе такую картину. Ночь… Аптека… как писал товарищ Блок. На небе звезды, как те алмазы. И только где-нигде горят уличные фонари. Потому как, понятное дело, почти все лампочки разбиты местной шпаной. Времечко уже довольно позднее, влюбленные парочки разбрелись по домам. И только какой-то чувак ковыляет домой по Карлу Либкнехту… Вот он сворачивает на Гражданскую… доходит до аптеки и… шо за номера?

У аптеки висит фонарь, а неподалеку, в очерченном камешком кругу, стоит на коленях интеллигентный мужчина в ливерпульском костюмчике за семьсот баксов. Стройный, подтянутый, как стебелек! Это, естественно, я! В зубах у меня, – черная косточка.

Увидев такие дела, чувак тормозит, распускает перья, и обходит меня другой стороной улицы. Звуки его шагов угасают в ночи...

Ха! А это шо за диво?

Дверь открывается… и из аптеки выходит не хилый мужчина в черном двубортном костюме. Он закрывает за собой дверь и направляется прямиком в мою сторону. Костюмчик сидит на нем, как влитой. Шагает неспешно, уверенно… А вместо головы у него – шар из сизого дыма!

На всякий пожарный, осеняю себя крестным знамением и начинаю читать: «Отче наш». Но, как назло, забываю слова молитвы.

А этот-то, шароголовый, пхнет прямо на меня. Дошел до круга, и… трр! Остановился, точно на стену наткнулся. Полапал, полапал ее руками в черных перчатках, обошел меня по дуге и растворился в ночи. Я думаю: «Ну, слава тебе, господи! Пронесло!»

Когда глядь: а в окнах аптеки замигали желтые огоньки, послышались голоса, стуки...

Тут дверь опять отворяется. И – бздынь: на пороге появляется сгорбленная старушенция с клюкой. А в другой-то руке у нее пузырек. И вот она нюхнет его, значит, и на меня исподлобья как зыркнет! Батюшки-светы! Зенки – как молнии! Уж и не знаю, как я не подорвался с того круга и не кинулся тикать.

И – пошло-поехало!

Ожила, улочка моя родимая! Наполнилась всякой нечистью! То на двуколке какой-то важный пурец в старинном сюртуке со своей лярвой косоглазой проедет. (А сама-то двуколка запряжена тройкой черных свиней!) А то еще комапашка разухабистая мимо вальнет, «матом землю кроя»…

И, наконец-таки, прилетели!


Вы чертей когда-нибудь видели? Вот то-то и оно! А я видел, и, причем неоднократно.

Да это ж дело и нехитрое. Как перепьешь – так потом с бодуна и увидишь.

Но черт черту – разница, вот что я вам скажу. Большая разница. Они ж тоже бывают всякие, как и люди.

Те, что раньше являлись, были совсем махонькими – мне по колено, а то и меньше. И вот вскочит такой чертяка, допустим, на тумбочку, или заберется в поддувало, и оттуда тебе язык показывает. А захочешь его словить – так он скок, скок, как тот кузнечик… и уже на другом месте сидит.

А эти-то здоровенные, как люди! И рога у них – как у тех быков. А и рожи – не приведи вас господи увидеть такие и в кошмарном сне! И, самый главный-то у них, с багровой харей – это ж такой ужас! Такой ужас!

И вот обступило меня это кодло мутнячее со всех сторон, и давай требовать черную косточку. А я ж им, как меня Горихата учил, и толкую: «Нема делов, братва! Гоните волшебный рубль – и косточка ваша». Тут их главный-то как заревет, да кулаками перед моим носом как замолотит! Ну, я с переляку из круга подорвался и – тикать!

Лечу по Гражданской – аж пятки сверкают! Оборачиваюсь – а они за мной лавиной валят. Эх, выскакиваю я на Карла, в мать его, блин-клин, Либкнехта и всю его мировую революцию и… чешу вдоль кладбища.

Короче: вы брошенный дом, что у кладбища стоит, знаете? В нем жильцы и месяца не прожили, съехали. И больше никто в нем так и поселился. Потому что пошла о нем дурная слава. Вроде по ночам там какие-то фантомасы бродят, вещи летают, ну, и всякая такая прочая мотня. А народ-то у нас, сами ж знаете, предприимчивый, шустрый. Как жильцы-то выбрались – так всю внутрянку по гвоздику и разнесли, остались лишь голые стены да крыша. Одно время там вечерами шпана тусовалась, а потом их как-то раз барабашка как шуганул – так они туда и дорогу забыли.

Так вот, чешу я, значит, мимо этого заколдованного дома, с черной косточкой в зубах, а за мной по пятам чертяки гонятся. Когда глядь – а в проеме второго этажа два эсесовца стоят! Рукава, блин, на мундирах по локти закатаны, а на груди – выгнутые бляхи в лунном свете блестят. И, прикиньте себе, перед ними – секретное оружие фюрера! Зенитка – не зенитка, пушка – не пушка, а какая-то лучезарная хренотень. И один немчура, значит, на меня эту ахинею наводит, а другой – какое-то колесико подкручивает. На прицел, значит, гады, берут.

И как только я этот чертов дом проскочил – из ствола… бзинь: луч лазера, тонюсенький такой, как игла, и вылез. И меня этим лучом, от макушки до самого копчика, фашисты надвое и развалили!

8


Пришел я до тямы в уже больничной палате. Помню, был день, и солнце в окошко светило, а на тумбочке книжка лежала. «Летят журавли», называется. Старая такая книженция, потрепанная, с истертыми картонными краями. И кто ее принес? Людка? Или, может быть, кто из медперсонала? Не знаю. Помню только, что я глаза тогда открыл – а в окошко белый свет светит. И я, словно из какого-то черного омута вынырнул. А рядом с койкой – тумбочка. И на ней – салфетка белая такая, плетенная, с бахромой. А на салфетке – эта самая книжонка и лежит. И, как только я эту книжку в руки взял, да ее название прочел – так мне сразу на душе до того тоскливо стало…

Ну вот, думаю, «Летят журавли». А я-то уже того, отлетался. И никогда, никогда мне уже не взмыть в небеса. И как-то меня эта мысль так сразу и пронзила… И душу охватила такая печаль… Не знаю даже, как это и выразить словами. Ну, вот словно я свеча догорающая. И, в то же самое время, что-то такое торжественное во мне поднялось, точно я на пороге какой-то великой тайны стою. И даже не я – а как бы некий мой двойник.


И задумался я тогда… Крепко задумался. Быть может, впервые за всю свою жизнь непутевую, лежа на этой больничной койке, я так задумался.


…А недавно Людка с сыном приходила. Принесли конфет, печенье, мандарины и прочую мурню. Справлялась о моем здоровье…

Руслан – весь какой-то издерганный, колючий. Иголки выпустил, как тот ежик, и все время куда-то в угол глядит. Скажешь ему что-нибудь – так он и ухом не ведет, словно глухонемой. Интересно, что у него в башке?

А Людка – веселая такая. Смеется. Шутки шутит. Крепись, говорит, казак – атаманом будешь!

А какой теперь из меня атаман? А она – красивая ж, зараза! Чернобровая, хмельная, как та ягодка малина… А как засмеется – так ямочки на щечках и играют, словно у молоденькой девушки.

– Где это я? – спрашиваю у нее.

А она:

В Степановке. Но ты не волнуйся. Ты ж не среди буйно помешанных. Ты – в отделении реабилитации. Будешь здесь, как на курорте, словно кум королю, лежать. Сосны за окном, отдельная палата… Доктор хороший, и обслуживание – люкс, по высшему разряду. Не больница – а сказка!

Я бы и сама, мол, в таких условиях не отказалась бы отдохнуть, говорит. И это все, мол, тебе Тамара Ивановна устроила. У нее ж везде концы. Вышла через очень больших людей на главврача и обо всем с ним договорилась.

А о том, как я Ваську в кастрюле варил, и как потом с черной косточкой в зубах у кладбища бегал – ни гу-гу. Видать, доктора запретили лишнее языком ляпать. Чтоб не травмировать мою психику. А как же! Я ж ведь теперь у них – психически больной!

А, с другой стороны, может быть, ничего этого и не было? Я имею в виду, ни кота, ни чертей, ни фрицев с гиперболоидом? Может быть, мне все это только привиделось с перепою?

Ведь, положа руку на сердце, – я и сам теперь уже не знаю, на каком свете нахожусь. То ли на том, то ли на этом. Но, где бы я ни был, а чувствую, что приспел момент, пора уже докопаться до корня, узнать всю подноготную о себе. Потому что поезд уже – ту-ту! И пора, пора подбивать бабки.

А подбивать-то – и нечего. Вот в чем вопрос!


…А теперь я скажу вам всю правду! Я – кривляка, пьянь и ничтожество! И ни в какой Анголе я нее воевал, и вообще в армии не служил. У меня ж туберкулез – какая тут может быть Аногола? А и Пугачеву-то я видел только лишь по телевизору – а вот наклепал, подлец, на певицу, честное имя ее опоганил. И в Англии я тоже никогда не был! Я ж, если хотите знать, и за всю свою жизнь за пределы Херсонской области никуда не выезжал. А тут – Англия! Мадагаскарские слоны! И в гробу меня тоже никуда не несли! Это ж я все так, для форсу приплел, будто с девятого этажа сиганул. У меня ж хата в один этаж, под камышовой крышей. А Горихата – не чета мне. Он, в свое время футболист был что надо! Нехай в классе «Б», нехай и не в высшей лиге, а голы забивал – закачаешься: со смаком, с треском, как шары в лузу. Это уж он потом покатился по наклонной, стал окаянную пить – ну, да Бог ему судия. А я ж – только языком натилипал про себя, что, мол, превосходил его по всем статья, а на самом-то деле с меня такой же футболист, как с макаки балерина.

А с Горихатой как вышло? Это ж тоже понять нужно! Ведь он уже набирал высоту, на него положил глаз сам Лобан! А там – как знать! – возможно, ему светила и сборная Советского Союза! Потому что был он футболист от Бога и своего таланта в землю не зарывал, чуть ли не спал с мячом в обнимку. И тут…

Что-то он там такое чинил-мудрил у себя в сарае в домашних тапочках, и нечаянно наступил на доску с торчащим кверху ржавым гвоздем. Ну, и проткнул себе пятку. В общем-то, Горихата рану зеленкой залил, ногу забинтовал… а нога-то – тю-тю: не проходит. Вся воспалилась, пухнуть стала. Он видит, дело швах – вызвал скорую. Повезли его в больницу. Там промариновали с часок-другой, да и говорят: «Он не нашего района. Везите по месту жительства». Притарабанили его по месту жительства. Там промусолили его еще, а потом и заявляют: «Вы бы его к нам среди ночи привезли! Прием окончен. Везите в дежурную». В дежурной, как водится, протянули кота за хвост: пока то да се, пока регистрировали, пока врача искали по всем закоулкам – наконец-таки приняли! И вот доктор очки на нос надел, рану осмотрел, важно так головой покачал, языком поцокал, да и говорит: Ой-ей-ей! Что ж это вы, батенька, так дотянули? Если бы вы обратились к нам хотя бы на пару часиков раньше! Тогда еще, может быть, ногу и можно было бы сохранить. А теперь уже все, слишком поздно, надо резать. Видите, как стопа почернела? Это уже,– объясняет он Горихате,– пошло заражение крови…» И ногу, по самое колено, ему и отчекрыжили.

А как ногу-то отчекрыжили – так все тут же его и позабыли. И молодая жена-декабристочка хвостом вильнула и уплыла к другому. И остался Горихата один, как перст.

Короче, подстрелили бедолагу, как ту качку, на самом взлете! И, главное, кто подстрелил и зачем – неизвестно. Вот такая скверная история вышла. Ну, и как тут не запить, скажите на милость? Так что, когда господь Бог начнет сводить дебет с кредитом у себя на небесах – он, может быть, Горихату еще и помилует.

А как посмотришь на себя… И зацепиться не за что!


…А насчет того, что меня отравили, я тоже соврал! Все, все переврал, перекрутил, чтобы представить себя в выгодном свете. Я – жертва, а они – злодеи. Плетут заговоры за моей спиной!

А на самом-то деле все как вышло?

То, что Людка мне какую-то муру подсыпала, чтоб я не пил – это было. Да только мне это ее снадобье – по барабану. Мне ж от него – ни жарко, и ни холодно. Как пил раньше, так и продолжал пить.

Тут – другое! Я сам, сам с собой покончить хотел! Ну, и напился димедролу.

Ведь кто я был на тот момент? Пьянь, шаромыга, человек без стыда и совести. А Людка – как тот цветик маковый! Это ж я вам и словами передать не могу, как она хороша – такая ж сиськастая, белокожая, а глаза – черненькие, лучистые, как те угольки, и такие смешливые. А запах! Боже ты мой! Как вдохнешь запах ее тела – так прямо голова кругом идет. И все – ты уже околдован, ты весь в тумане, готов в ногах у нее валяться, собачонкой выть. А ее движения, жесты? Боже ты мой! А ямочки на щеках, когда она улыбнется? Королева!

Даже и сейчас не могу понять, как она могла выйти замуж за такое ничтожество?

А впрочем, я ж тогда не пил, и не то, чтоб красавец был – но имелся во мне какой-то шарм. Мог за красной девицей приударить, пулю ей отлить, носовым платочком пыль с туфель смахнуть – а бабам только того и подавай.

Вот и наплел Людке с три короба – мол, каскадер, в кино снимаюсь, но только в кадре меня узнать невозможно. Прыгаю, мол, и в огонь и в воду, на мотоциклах какие хош кренделя выписываю. А при этом еще и стреляю из наганов по-македонски, сразу с двух рук. А коль режиссеру надо, чтоб я на лихом коне скакал, или, к примеру, на шпагах дрался где-нибудь на колокольне, под кучевыми облаками – всегда пожалуйста, ноу проблем. Ты ж, говорю, фильм «Граф Монте Кристо» видела? Ну, так вот, это я в том мешке сидел, когда они узника с башни в море сбрасывали. А потом, как я уже под водой ножом мешок-то распорол, и показали, будто это Жан Море из него выплывает. И, ясное дело, все лавры ему. Потому как мы, каскадеры, народ неприметный. Суровый, отчаянный – но неприметный. Всю самую опасную работу выполним – а слава актерам! В общем, намолол ей сорок бочек арестантов. Язык-то у меня всегда подвешен был. Иной раз такую ахинею несу, что и сам себе диву даюсь.

Людка моему трепу тогда не поверила – а все равно смеялась, и ямочки у нее на щечках так и играли! И до чего же она была тогда хороша! Это ж и выразить невозможно! А мне только того и подавай. Раздухарился, такси нанял, чтоб ее из клетки1 с шиком до дому доставить! Поймал тачку, и едем мы по Краснознаменной, а Людка и говорит:

– Напрасно ты, Янек, такси взял. Вечер такой чудесный! Лучше б пешком прошлись.

Я таксисту – бздынь:

– Командир, тормози!

Ну, он тачку и останавливает. Я из нее пулей вылетаю, вокруг машины оббегаю, дверцу перед Людкой распахиваю и руку ей, как тот джентльмен, подаю:

– Мерси ку-ку, мадмуазель!

А таксисту – строго так:

– Поедешь за нами! Сколько там нащелкает – я плачу!

Людка – мне:

– Да ты чего, Ян. Отпусти таксиста.

А я – ей:

– Ну, уж нет! А вдруг у тебя белы ножки устанут? А? Что тогда? Не… Я не могу допустить, чтоб моя принцесса и свои белы ножки по асфальту топтала.

И таки настоял на своем! А бабы ж – они на такие штучки-дручки падкие.

И гуляем мы с ней до ее хаты под ручку – а следом за нами такси катит. А как дочапали до ее дома – тут я с таксистом расплатился, да еще сверху ему на чай кинул!

В общем, запудрил девке мозги, напустил туману и, самому себе на удивление, повел под венец! А как наваждение прошло, да пелена упала с глаз – так она и увидела, какое я чмо! Пустомеля и слабак. И причем слабак во всех отношениях.

Людка-то – она, скажу я вам, баба темпераментная… Кровь в ней так и играет, как то молодое вино! А я? Честно признаюсь, не Геракл…

Да и в плане, так сказать, духовном – тоже никаких зацепок. И вот парадокс – хоть я трепло, и мастак всякие байки выдумывать – а поговорить со мной не о чем. Потому что за душой у меня – пусто. Да и о чем со мной толковать? Ведь я – шаромыга и неуч!

Все мои однокашники давно в люди вышли: кто в институт дернул, кто в техникум. А потом расселись по своим шесткам, и в ус не дуют. А я? Восьмилетку со скрипом преодолел – и в маляры-штукатуры, деньгу заколачивать, попхнулся! Думаю, а на фиг мне эта учеба сдалась? И так уже в школе задрали своей химией да геометрией. Хотя мамка сколько раз твердила: «Янек, учись!»

Но мало того, что я – неуч, трепло и разгильдяй, каких свет не видывал. Мало того, что я прощелыга и… и…. (сейчас соберусь с духом, и вымолвлю это проклятое слово) и… импотент! (Фу-у! Вот и сказал!) У меня, к тому же еще, ни рожи, ни кожи! А как начал пить – так и вообще морда стала похожа на пожарную кишку.

И, прикиньте себе: на этой пожарной кишке – мои отмороженные глаза! А? Каково? Вот где восьмое чудо света!

Но и это не все! И этого мало! Я, к тому же еще, и неадекватен, как однажды выразился Артур! (А он ведь врач, он в таких делах шарит!) Я – чокнутый на всю башку! Я за Людкой с топором по пьяной лавочке гонялся! А то, что я сейчас в дурдоме? Это как? От моего великого ума?

У меня же теперь – каждый день глюки, и в кино ходить не надо! Мерещится черт знает что!

Где я? Ау?

В зазеркалье? Или на планете людей?


…И на Артура я тоже наклепал! Грязью его поливал, высмеивал – и ест, блин, не так! и пьет, де, не по-нашенски! и рожа такая, что плюнуть в нее хочется! А все от досады, от мелкого уязвленного самолюбия и осознания своего ничтожества.

Ну, так вот, сейчас я всю правду скажу! Артур – тоже не чета мне! И, причем, во всех отношениях.

Ведь кто я такой? Шут гороховый. Пустомеля и фармазон. Рожа уже вся почернела от пьяни. Глянешь на себя в зеркало – и рыдать хочется. А он – человек! Не курит, не пьет, по матушке не выражается. Так, иногда только пропустит стаканчик Лидии для баловства – так это ж не в счет. Ну и, естественно, цвет лица у него здоровый, свежий. Да и вообще у него фэйс, как у того романтического киногероя. Нос прямой, ровный, губы тонкие, подбородок – мужественный. А надо лбом – русая челка с пробором, словно у Чехова. И глаза – серые, умные и насмешливые, с легким прищуром. И вот смотрит он на тебя этими глазами – и словно в самую душу твою зрит. И все-то про тебя знает и понимает, и видит насквозь. Всю твою гниль, все твое ничтожество видит. Ну и, вполне естественно, видя да понимая все это, невольно глядит на тебя свысока, как на какую-то блоху. И, главное, имеет право так глядеть!

Ведь, если здраво рассуждать, он окончил медицинский институт, стал врачом. И теперь его все ценят и уважают. И величают не иначе, как Артуром Игнатьевичем, а не каким-то там Янчиком. Ведь это же тоже о чем-то говорит! Потому что – серьезный человек! Спокойный, рассудительный. Дело делает, и цену себе знает, а не растет, как та трынь-трава.

Вон недавно Людка рассказывала, как он на вызове одного мужика с сердечным приступом от смерти спас. Только благодаря его решительным и умелым действиям, того мужика удалось с того света вытащить. И уже за одно только это, ему, может быть, воздастся на небесах. А мне? Перышко – и то тяжелее будет!


…И дала наша жизнь трещину… постепенно, день за днем, эта трещина разрасталась, пока не превратилась в глубокую пропасть.

Приходит как-то жена с работы и заявляет мне:

– Янек, нам нужно серьезно поговорить.

А я тогда, по своему обыкновению, как раз сидел полупьяный у телевизора и смотрел какую-то чушь. И сразу не въехал, о чем это она. Людка, видя такое дело, подходит к телеку, и щелк – вырубает его.

Янек, говорит, ты сам видишь, как мы живем. Ты пьешь, и уже совсем опустился. Посмотри на себя. Небритый, немытый, хоть бы носки сменил. Воняют так, что без противогаза в комнату войти невозможно. А какой ты сыну пример подаешь? Как матюкаться да водку пить? Ну, и пошла, поехала! Я, дескать, женщина еще молодая, в самом соку. И с какой это стати я должна с тобой себя заживо хоронить? Раз уж тебе так люб твой дружаня зеленый змий – вопросов нет: давай разойдемся, и пей тогда, хоть залейся. Можешь, мол, уже этой ночью себе в постель бутылку положить.

И, гляжу, не шутит! Голос – такой строгий, с металлом. И лицо – отчужденное, суровое. Аж холодом веет.

И как услыхал я такие слова – так сразу и протрезвел.

Как так, восклицаю, разведемся? Людарочка! Царевна! Да что ж ты такое говоришь? Да я же люблю тебя больше жизни! Дышу только тобой одной! Светик ты мой ненаглядный! Солнышко ясное! Не говори мне таких жестоких слов! А пить я брошу! Вот Христом Богом клянусь, брошу! И носки сейчас поменяю! И побреюсь!

А она посмотрела на меня с такой уничижительной усмешкой, и отвечает:

– Свежо предание, да верится с трудом.

Ну, да дело не только в этом. Не хотела я тебе говорить – но, наверное, лучше все-таки всю правду сказать.

И глядит на меня своими бездонными черными очами. И паузу держит. Как бы примеряется, как лучше мне радостную весть преподнести. А потом бац – и заявляет:

– Ян, у меня есть другой мужчина.

И, как сказанула она мне это – так у меня башка куда-то набекрень и поплыла. И чувствую себя – дурак-дураком. Вот как будто во мне два человека засело. И один знает и понимает, что она правду говорит. А другой, хотя и знает и понимает все это – а верить отказывается. Потому что трус и ничтожество. И удобней ему не верить, и ничего не знать. И, как тот утопающий, хватается за соломинку:

– Какой мужчина, Люда? О чем ты?

Да это неважно, отвечает. Я ухожу от тебя, вот что главное. Сейчас заберу сына, возьму вещи и – адью!

И стоит передо мной – такая ж недосягаемая и близкая! И, вижу, сейчас действительно уйдет. И – что же тогда? И такое отчаяние тут меня охватило! Ну, и рухнул перед ней на колени, пополз к ней, как та собачонка, слезы по горячим щекам ручьями текут. За ноги ее обхватил, умоляю:

– Людочка! Цветик ты мой ненаглядный! Не бросай меня! Не уходи! Делай что хочешь – только не уходи, не оставляй меня, без тебя мне крышка!

А она в ответ:

– Не надо, Ян. Прошу тебя, утри сопли, будь хоть раз в жизни мужчиной. Давай хоть на этот раз обойдемся без шекспировских сцен.


Вот как все было.

И, как ушла она – так я с отчаяния и траванулся. А как откачали меня – Людка снова пришла. Ну и маманька, естественно, тоже прилетела. И начали они мне на пару мозги промывать. Людка с одной стороны поет: что ж ты, мол, чудишь? Ты когда на такое дело шел, то о матери, да о сыне подумал? А маманька с другой стороны подпевает: и как после этого твоей жене в глаза людям смотреть? Ведь скажут, что она тебя в гроб вогнала! Ну, и давай меня пилять, как тот чурбан! Ты мол, эгоист, только о себе и думаешь, а на остальных тебе начхать.

А я мамке и отвечаю:

Люблю ее, жить без нее не могу. Если уйдет – все равно с собой покончу!

Тут мамочка Людке и говорит:

– Ну, видишь? Надо что-то решать.

А моя:

– А что же решать, Тамара Ивановна? Я понимаю, он ваш сын, у вас за него душа болит. Но и вы войдите в мое положение. Мне ж скоро тридцать стукнет, дело к закату идет. Ну, промаюсь я с ним еще сколько-то лет, а потом все равно разойдусь. Потому что, сами видите, в кого он превратился. И кому я потом буду нужна? Дождусь с ним, что в мою сторону и плюнуть никто не захочет.

И говорят уже, не обращая на меня никакого внимания. Словно меня и вообще рядом нет. Вот мамка к моей с другого конца и заходит:

– Как же так, Люда? Ведь ты же венчалась с ним перед Богом, клялась любить в радости и в горе? Нехорошо это – бросать его в таком состоянии. Да и твой-то, врач, как я слыхала, женатый человек. Что ж это ты, хочешь разбить и его семью? И, на чужом горе, свое счастье построить?

– А вы как хотите? – приводит моя свой контраргумент. – Чтобы со мной было, как с вашей двоюродной сестрой, тетей Нюрой? Ну, промучилась она со своим крокодилом 25 лет. И сколько он за эти годы из нее кровушки высосал, пока сама не сошла в могилу? А ему – как с гуся вода, и по сей день гулеванит. Так тот хоть с топором за своей не гонялся, безвредный был. А мой…

– Ну, хорошо,– говорит мамка,– я обещаю тебе, что возьму его под свой личный контроль. Закодирую его, отведу к психиатру. Мы его вдвоем вытянем из ямы, не сомневайся. Ты только не бросай его, не лишай сына отца.

И смотрит Людке в рот – ждет, что та ответит. А моя – молчок. И долго, долго так молчала, все размышляла о чем-то. А потом вздохнула так тяжко, голову на грудь уронила, да и говорит:

– Неудобно мне с вами на эти темы разговоры вести… Но вы должны меня понять, ведь вы же женщина... Я – живой человек, а не какой-то манекен. И мне нужен мужчина. А ваш-то… Вы, конечно, извините меня за такие слова, но ваш уже почти ни на что не годится…

– Ну, это дело поправимое,– заявляет мамка. – Все это, с божьей помощью, еще можно наладить. Сейчас есть много разных средств. Главное – его из ямы вытянуть. А пока встречайся со своим доктором. Только делай это на стороне, не афишируй. И его семью сохранишь, и свою. А там, Бог даст, все и наладится.

– Да как же так, Тамара Ивановна! – возникает моя. – Как же я буду жить и с тем, и с другим, словно шлюха какая-то? Да и ваш как на все это посмотрит?

– А кто у него будет спрашивать? – возражает мамка. – Пусть терпит, коли любит! А начнет рыпаться – я его живо укорочу.

И, что характерно, моим мнением уже никто и не интересуется. Словно я – пустое место!

– Ну, так как?

– Даже не знаю… Не по-людски все это как-то…

– А если начнет выкаблучиваться,– снова нажимает мамка,– я его сама, своими руками, удавлю!

И – представьте себе – таки уломала!

Вот так мы и зажили любовным треугольником, словно в те французы.

1   2   3   4   5   6




Похожие:

Николай Довгай Черная косточка iconНиколай Довгай Утраченный свет
...
Николай Довгай Черная косточка iconНиколай Довгай Футбольный репортаж
Здравствуйте, дорогие товарищи! Начинаем наш репортаж о мачте одной шестнадцатой финала кубка Советского Союза по футболу между командами...
Николай Довгай Черная косточка iconОкрасы для записи в родословные
Полностью черная собака или черная с маленьким белым пятнышком на груди и возможно белыми кончиками лап
Николай Довгай Черная косточка iconВ центре — Николай Апаликов
В 2012 году на олимпиаде в Лондоне Николай Ковалёв завоевал бронзовую медаль в личных соревнованиях саблистов
Николай Довгай Черная косточка iconУколов Николай Иванович Николай Иванович Уколов родил­ся в
Николай Иванович Уколов родил­ся в 1932-м году в Башкирии. Окончил художественное училище в г. Со­ветская Гавань. Жил в Кувандыке,...
Николай Довгай Черная косточка iconНиколай Петров: «Шоу-бизнес сегодня ведёт непримиримую войну с серьёзной культурой»
Статья ««Я за честную игру» Пианист Николай Петров о детях, взятках и егэ» из номера
Николай Довгай Черная косточка iconКонкурс «Мумии»
Мероприятие получилось очень веселым и задорным. Все участники были в костюмах. По результатам праздника был выбран «Мистер Осень»....
Николай Довгай Черная косточка iconДокументи
1. /М/Мамонтов Николай Семенович/Мамонтов Николай Семёнович.doc
Николай Довгай Черная косточка iconСценарий композиции «Николай Чудотворец» (2010 год)
Русская Православная Церковь отмечает День Святителя Николая Чудотворца. Святитель Николай считается покровителем путешественников...
Николай Довгай Черная косточка iconБерегу, покой границы берегу
Тетрадка, листок, тракторист, звездочка, приморский, косточка, пригородный, безногий
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©lib2.podelise.ru 2000-2013
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы