Лотаревская «Книга Судеб» дневник князя б. Л. Вяземского «1917 год» icon

Лотаревская «Книга Судеб» дневник князя б. Л. Вяземского «1917 год»



НазваниеЛотаревская «Книга Судеб» дневник князя б. Л. Вяземского «1917 год»
страница5/6
Дата конвертации19.09.2012
Размер0.81 Mb.
ТипКнига
источник
1   2   3   4   5   6
27 августа. Аннино. Вернувшийся Бланк отвез меня на маленькую станцию между Грязями и Москвой. В тот же поезд был погружен гроб Бориса. Бланк боялся моего появления на станции Грязи. Мы трогательно простились с моим солдатом. Впоследствии Адишка старался его вознаградить, но он наотрез отказался. Поезд был забит я стояла в коридоре, среди очень грубо пристававших ко мне солдат, пока кондуктор вагона не вытащил меня из толпы в свое отделение. Покрыл меня своим пиджаком, принес мне чаю и, когда уходил из отделения, запирал меня на ключ.

^ В Москве на вокзале меня встретили тетя София Панина и Игорь Константинович.


Дневниковые записи Лили Вяземской кончаются ее приездом с телом мужа в Москву, где их ожидала Софья Владимировна Панина. Из Москвы они направились в Петроград, где, после заупокойной литургии в Александро-Невской Лавре, дядя Борис был похоронен в фамильном склепе Левашовых.

Первые дни в столице были посвящены консультациям с видными юристами, как например, с другом дяди Бориса В.В.Маклаковым и товарищем Л.Д.Вяземского по Государственному Совету академиком А.Ф.Кони. Как это ни парадоксально, несмотря на продолжавшуюся войну, на частую смену власти, па иностранную интервенцию, на начавшуюся кое-где гражданскую войну, большинство прежних судебных порядков и учреждений работало долго и после захвата власти большевиками. (Особенно удивительно было и то, что частная переписка между разбросанными по стране членами нашей семьи продолжалась до самого их отъезда из России весной 1919 г. Значительная часть ее сохранилась и была мною использована.) Тем временем заговорила бюрократия. Так как Борис Вяземский был арестован в одном судебном округе, а убит в другом, несколько дней было потрачено на перебрасывание дела из рук в руки, покуда не вмешалось Министерство юстиции. В результате было решено, что дело будет рассмотрено в Московском окружном суде старшим следователем по особо важным делам Михалевичем, а семья Вяземских, по совету Маклакова, будет представлена адвокатами Ковалевским* и Лыдиным; и что во избежание политического ажиотажа, по совету Кони, оно будет представлено не как политическое преступление, и тем паче как сведение счетов «освободившегося наконец трудового народа со своим хозяином», а как обыкновенное уголовное преступление.


* Ковалевский вскоре отказался от дела


В ожидании вызова к московскому следователю мать дяди Бориса и его вдова занялись укладкой наиболее ценного имущества, находящегося у них в доме на Фонтанке, организацией его эвакуации в Москву и отысканием там склада для его хранения. Действительно, к этому времени положение на Рижском фронте до того ухудшилось, развал армии и массовое дезертирство шли такими темпами, что даже многие в Верховном командовании полагали, что фронт удержать нельзя будет и что к весне 1918 года и столица падет, и неизбежно придется заключить сепаратный мир.

Наконец, 3 октября тетю Лили вызвали в Москву на допрос, который длился так долго, что на одну его запись потребовалось двое суток. Зато следователь Михалевич произвел на обеих женщин прекрасное впечатление знанием дела, пониманием обстановки, характера и роли Бориса и основательностью, с которой он допрашивал саму тетю Лили и вызванных им свидетелей. Но, конечно, перебирание всех жутких подробностей и саму тетю Лили, и Бабушку совершенно убило, и в одном из писем этого времени Мария Владимировна (которая до сих пор держалась молодцом) признается, что: «... крушение всего, чем жили раньше, так ужасно, что делаешься совершенно равнодушным ко всему окружающему... Все кажется суетой сует... Я могу лишь заниматься какой-либо механической работой или срочными делами, газетами и так далее». Но вскоре она придет в себя и будет все последующие годы примером мужества и самоотвержения. В это время младший брат дяди Бориса, Владимир Вяземский, в ожидании своего перевода из разваливающейся армии (где, кстати, он пользовался большой популярностью среди нижних чинов) в Главное управление по коннозаводству, побывал в имениях семьи — в самом Лотареве и в саратовском Аркадаке. Лотарево оказалось, к его удивлению, спокойным. Ему там удалось наладить распродажу рабочих лошадей и эвакуацию 15 лучших маток и лучшей молодежи разного возраста частично в Уральскую область, в имение их близкого друга, замученного год спустя в Алапаевске князя Игоря Константиновича, а частью в Донскую область. Зато в Аркадаке, где уже весною постоянно происходили беспорядки, положение становилось все более критическим. В конце сентября мои отец, И.С.Васильчиков (который был выбран Думой одним из светских делегатов на Поместный Собор Православной Церкви) уехал в Москву. Там готовились к избранию Патриарха на недавно восстановленный Патриарший Престол. Им окажется хорошо знавший отца по Литве бывший митрополит Виленский, а затем Московский, Тихон. По церковным делам отец застрянет в Москве до конца декабря. Этим временем и Бабушка, и тетя Лили наконец также покинули Петроград и осели вместе с другими спасшимися членами семьи Вяземских в Крыму, где они оставались до своего окончательного выезда из России весной 1919 года. Там ранней весной 1918 года неожиданно появился и Ваня Горшков. Он им привез из уже полностью разоренного Лотарева то, что ему удалось спасти, в том числе и «Книгу Судеб».


^ ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ Л.Л.ВАСИЛЬЧИКОВОЙ:


Это убийство, одно из первых в русской провинции в 1917 году, произвело страшное впечатление. Наши крестьяне, большинство которых имело в виду лишь увоз брата с тем, чтобы легче разделить его земли, были потрясены и с ужасом ожидали заслуженной кары. Впоследствии мы услышали, что вся округа с замиранием сердца ожидала, что мой младший брат приведет с фронта свой полк и не оставит камня на камне в нашем селе, то есть в Коробовке. Когда прошли дни и недели, и ничего, кроме весьма вялого расследования, не последовало, они подняли голову и, как нам передавали, сказали: «Ну, коли за этого с нами не расправились, то нечего больше стесняться!» Вся округа была разгромлена, и при этом проявлены методичность и планомерность, несвойственные русскому человеку, чье поведение вошло в поговорку как «какнибудство» и «коекакство»...

Во многих местах разгром начался и до большевистского переворота*.


* Иллюстрнруя эти слова моей матери, вновь цитируем «Тамбовский Земский Вестник» от 16 сентября 1917: «По губернии. Имение А.А.Ушаковой в Козловском уезде — имение образцовое — разгромлено, т.ч. не осталось камня на камне, и сожжено. Разрушено все дотла, растащено, исковеркано и сожжено. 10 лет назад владелица подарила крестьянам 1000 десятин своей земли (осталось 150 и 20 под сад и парк). Ею выстроено 2 училища и опытная станция. Велось образцовое полевое и молочное хозяйство. Теперь там пустыня и хаос. Крестьяне уверяли семью, что «разгрома не будет - просим не уезжать!»

В другом, ст. Сабурово, имении О.С.Жихаревой, к дому явились бабы с мешками и заявили удивленно: «А ты еще здесь сидишь? А мы за твоим добром, вот и пришли!» - и ей пришлось выехать из имения, где с крестьянами у нее всегда были самые лучшие отношения». И там же от 27 сентября 1917: «В одном Козловском уезде разгромлено свыше 26 имений, причем некоторые весело, с песнями».


У одного нашего управляющего было имение по соседству с Лотаревым. Местные крестьяне разгромили усадьбу и подожгли дом, и его детям удалось спастись через окно только благодаря вмешательству и помощи австрийских пленных, служивших в усадьбе. К нашему русскому стыду, в прямую противоположность русским служащим, австрийские пленные показали себя прекрасно и отплатили за доброе к себе отношение той же монетой... У нас усадьба была населена лицами, из поколения в поколение служившими в Лотареве. Многих из них даже нельзя было считать за служащих, они были точно членами нашей семьи. Десятой их части хватило бы, чтобы разогнать арестовавших моего брата и спасти его. В его защиту же выступили единицы.

С тех пор я себе сто раз задавала вопрос: «Почему?». И до сих пор не нашла ключа к разгадке. Ведь отношения между братом и служащими были прекрасные*...

Это безразличие, эта баснословная инертность, проявленные почти всеми в критическую минуту, были проявлением чего? Трусости? Подлости? Той «бессознательности», которой так удобно оправдывать всякий отрицательный поступок? Не знаю, но считаю, что замалчивать это никак нельзя.

Я описываю слишком тяжелый в нашей истории момент, чтобы обобщать характеристики шуточными, хотя и меткими определениями. Однако, говоря про эти темные, поистине загадочные стороны русского характера, не могу не вспомнить рассмешившее меня замечание одного моего приятеля, чисто русского человека. Мы говорили про Смутное время, про патриотический подъем, способствовавший удалению в 1612 году поляков из русского царства, и одновременно про целование креста то одному самозванцу, то другому, то одному царю, то другому... про эту непонятную смесь патриотизма, церковности, доблести, но и жестокости, и вероломства. Одна восторженная знакомая при этом как-то невпопад воскликнула: «Какой святой русский народ!» На что мой приятель заметил со вздохом: «Да, надо правду сказать, русский народ святой, но... подлый!»


* Существовала и другая оценка этих отношений: «<...> Параллельно с агитацией в пользу захвата земли у князя Вяземского среди крестьян шла агитация и против личности самого князя. Свидетель Григорий Талицких, например, был очевидцем того, как однажды на сходе нынешний редактор газеты «Усманская газета» Чуприков, обращаясь к крестьянам, говорил «мы будем бороться самыми решительными мерами и когда дадим знать, то приводите в исполнение и режьте буржуев и князя», а бывшие на сходе Гавриил и Иван Тонких на это сказали «мы все равно порежем князя, не упустим». По словам того же Талицких, в ночь на 24 августа было решено убить князя дорогой, и жребий пал на Федора Буркова, будто оттачивавшего нож. Свидетелю Василию Хрунину задолго до погрома в имении князя крестьяне в разговоре говорили, что князю «будет», и есть человек, который за что-то отомстит, и этот человек - волостной писарь Дмитрий Крючков. <...> Далее было выяснено из показания прапорщика Петрова, что когда везли князя на ст. Грязи, на него, Петрова, произвело впечатление то, что сопровождавшие князя уполномоченные знаками как бы давали знать другим, что надо убить князя». (Из «Представления Воронежского Окружного Суда…»)


ЭПИЛОГ


Заключение моей матери остро ставит вопрос, над которым вот уже более века задумываются и оставшиеся в живых свидетели событий 1917—1918 годов, и историки, и философы, и писатели, как русские, так и зарубежные. Вопрос этот о «неприступной черте» между интеллигенцией (дворянством в том числе) и народом. Поистине ключевой вопрос русской истории XX века.

Действительно, эти годы отмечены столь многочисленными примерами как превеликой святости, так и превеликой подлости, прекрасными жертвенными подвигами, но и возмутительными зверствами как с той, так и с другой стороны, что Смутное время начала XVII века может показаться чуть ли не идиллическим. И поэтому стереотипными формулировками или чисто политическими лозунгами удовлетвориться никак нельзя.

Ясно одно: несмотря на сотни лет, прожитых в ближайшем соприкосновении, для многих русских помещиков крестьянские погромы 1917—1918 годов и начавшийся «черный передел» земель явились не меньшей неожиданностью, нежели волнения и погромы времен Разина, Болотникова и Пугачева. И это несмотря на постоянное брожение — в среднем по 80 вспышек в год за период с 1855 по 1861 годы и тревожный гудок 1905—1906 годов! А ведь дед Бориса и мой прадед, князь Дмитрий Вяземский, по трагическому совпадению оказался одной из жертв такой вспышки! По-видимому, в какой-то момент нашей истории диалог между служилым сословием, от которого происходило дворянство, и крестьянством — до XV века свободным, но затем все более закабаленным — прекратился или, вернее сказать, «исстрадался», и русский народ разделился на два друг друга не понимающих, если не просто враждебных элемента — «мы» и «они». И упразднение крепостного права было ко времени Революции еще слишком недавним событием, чтобы вызванные этим отчуждением травмы могли быть преодолены или изжиты. Правда, не везде. Там, где после Декрета о земле 26 октября бывшие владельцы и крестьяне взялись по-дружески делить земли, отношения оставались часто хорошими, и в некоторых случаях крестьяне даже спасали своих бывших хозяев от голодной смерти, снабжая их всем необходимым.

Тех, кто еще перед Октябрьской революцией понял, что началось что-то поистине колоссальное и что пройдут, быть может, десятки лет, пока все не утрясется, — а автор «Книги Судеб» был в их числе — было немного. Для большинства же казалось, что не будь «пришлых элементов» или чьей-то «таинственной руки», ничего, пожалуй, и не случилось бы. Но если «пришлый элемент» и «таинственная рука» и сыграли свою роль, то это могло случиться, главным образом, в силу того, что проводимая ими пропаганда пала на благоприятную почву никогда, в сущности, не прекращавшейся со времен Бориса Годунова борьбы за то, что и помещики (а после 1917 года — Советское правительство) и крестьяне считали землю своей. Вспомним в связи с этим известное изречение одного крепостного: «Да, мы ваши, но земля-то наша!»

Недоумение моей матери, так и не нашедшей ответа на поставленный ею вопрос, исходило, быть может, из роковой иллюзии, а именно, что «народ нас любил». И почему, спрашивается, ему было нас не любить? Ведь поколениями мы росли вместе, играли друг с другом, с детства в нас развивали чувство ответственности перед крестьянами, дворовыми, слугами, учили, что наши привилегии оправданы лишь по мере того, как мы взамен отдаем народу наши заботы, наши знания, нашу материальную помощь в беде и тому подобное. Мой дед Вяземский был, очевидно, требователен, и его, очевидно, не только уважали, но и боялись. Но ведь сама эта требовательность была нацелена на создание образцового хозяйства, которое обеспечивало служащим улучшенные условия работы и жизни, служило бы примером для самих крестьян и помогло бы им и свое хозяйство улучшить. Помнится рассказ моей матери, как однажды, при объезде окрестностей, у деда поломалось колесо, и пока кучер поехал за помощью, дед разговорился с незнакомым крестьянином, обрабатывающим тут же свое поле. Дед начал его расспрашивать про местных помещиков; наконец дело дошло до него самого: «Говорят, что князь хороший хозяин, много делает для народа, вот новую больницу, новую школу построил и т.д. — Верно! — Ну что, нравится ли это народу? — Конечно, нравится, но ведь он это сделал не для народа... — А для кого же? — Для спасения души!» И дед потом возмущался: «Что ни делай, благодарности никакой, и обязательно объяснят это по-своему!» А ведь дед вырос в деревне, всю жизнь занимался хозяйством у себя и в Императорских Уделах, считался образцовым хозяином и тут, и там... Но даже это не помогло ему «понять» свой народ.

Очевидно, не в этом было дело. А если так, то в чем?

Ответ, быть может найден в поразительном замечании крестьянина, пришедшего арестовать Бориса во дворе лотаревской усадьбы, большевистскому агитатору, только что амнистированному из сибирской ссылки, фальшивомонетчику Моисееву:

— Мы хотим у князя его землю забрать; он ее добровольно нам не даст, и придется его убить, но мы его убьем с уважением. Наступит время, и вашего брата мы тоже убьем. Но уже без всякого уважения!


ПОСЛЕСЛОВИЕ


Ровно 77 лет спустя после убийства дяди Бориса, в августе 1994 года, я в сопровождении двух племянниц (внучек его брата Дмитрия и моей матери) отправился в паломничество по лотаревским местам.

В Грязях нас встретила делегация от местных властей, заранее подготовленных нашим добрым другом, архитектором-реставратором Л.И.Кубецкой, которые потом нас трогательно опекали и всячески облегчали объезд бывших родных мест.

Первые же наши шаги возвратили меня в обстановку неизгладимой кровавой трагедии. Переступив порог заднего хода Грязинского вокзала, я оказался у крутой деревянной, с железными перилами лестницы, ведущей двумя этажами выше в контору станционного смотрителя, откуда озверелая толпа выволокла дядю Бориса...

Поднявшись на второй этаж, я в свою очередь взялся за перила, за которые он тщетно хватался, и медленно спустился вниз, пытаясь мысленно восстановить в своем воображении эту страшную сцену. Да и воображать не надо было. Ведь ровно ничего за прошедшие годы не изменилось. То же ветхое здание. Та же лестница. Те же железные перила. Быть может, их и не меняли, и Борис — а теперь я — держались за те же самые...

Снаружи кипела жизнь. Кто-то чем-то торговал. Кто-то кого-то встречал, приветствовал, сопровождал, но в голове у меня вертелась все та же сцена — падающее тело дяди и орущая в ожидании его прикончить внизу орава... И, несмотря на множество других, более отрадных впечатлений и встреч во время нашей поездки, эта жуткая картина меня не покидала за все время моего пребывания на Тамбовщине...


К нашему приезду Грязинский краеведческий музей создал в нескольких комнатах экспозицию на тему — «Вяземские на Тамбовщине»: собрал коллекцию фотографий, призовых дипломов знаменитого лотаревского коннозаводства и документов (которые я взялся дополнить из спасенных и вывезенных нами за границу семейных архивов), и чудом уцелевшего и теперь в музей возвращенного, когда-то расхищенного лотаревского добра (например, удивительно красивый с громадным рупором разноцветный граммофон, серебряный прошлого века тульский самовар...).

Из Липецка к нам присоединился местный священник отец Игнатий (Стаднюк), который нас затем повсюду сопровождал и служил панихиды по покойным нашим родственникам и — по моей просьбе — по всем русским людям, независимо от их политического цвета, которые погибли во время «великой стражды земли русской».

Мы начали наш объезд с построенной моим дедом Вяземским больницы, которая и ныне считается образцовой, и близлежащей могилы ее многолетнего главного врача, доктора Шафрана, который начал работу еще при моей семье, и про которого местное население и по сей день вспоминает с благодарностью. Замечательный современный главный врач больницы, доктор Шилет Урилов и ее персонал делают все, чтобы сохранить традиции, заложенные моим дедом. Наша семья, растроганная увиденным, обещала оказывать больнице, которой присвоенно имя князя Вяземского, всяческую помощь.

Затем мы поехали в Княжью Байгору, где жили наши родственники двоюродные Вельяминовы и где свое детство провел — он был круглым сиротой — мой дед Вяземский. От уютной маленькой усадьбы, построенной в том же псевдо-«тюдоровском» стиле, что и соседнее Лотарево, остался всего лишь случайно замеченный в зарослях обгорелый кирпич. В отличие от большинства жителей соседних с Лотаревым сел, с радостью кинувшихся глумиться над арестованным Борисом и грабить его усадьбу, байгоровцы не отозвались на трезвон набата, и никто из них в бесчинствах, не говоря уж о самом умерщвлении дяди, не участвовал. Да и байгоровская голубая с белым красивая церковь в стиле русского барокко почти не пострадала. Когда гонения на религию в СССР прекратились, она вскоре была отремонтирована, к нашему приезду казалась почти новенькой, и по праву именно там мы отслужили перед толпой местных жителей нашу первую поминальную панихиду в родном краю.

Зато лежащее поближе к Лотареву село Коробовка, откуда происходило большинство погромщиков, грабителей и, возможно, терзателей Бориса, произвело менее отрадное впечатление. Его не скрасил теплый прием явно дельной, преданной своим односельчанам председательницы и ее коллеги, директорши большой, новой, с иголочки, безупречной сельской школы. Правда, буквально за углом ютилась ее двухкомнатная предшественница, в которой провели свои последние часы вместе Борис и Лили Вяземские, в чьи окна впились местные жители и из которой на следующий день дядю Бориса увезли в Грязи на растерзание. Я переступил порог, обошел скромное помещение и взглянул в запыленные окна, стараясь вообразить себе, что они могли тогда увидеть поверх голов глумящейся толпы. Все казалось нормальным, до жути нормальным: проселочная аллея, окаймленная двойным рядом тополей; безбрежные поля; вдали какие-то избы, за ними перелески и за углом большое, построенное дедом красно-кирпичное узорчатое, но ныне разваливающееся здание нашего местного храма, из колокольни которого росло дерево, — усыпальница семьи Вяземских.

К моменту нашего посещения семейный склеп был полузатоплен грунтовыми водами, но по надписям на саркофагах в нишах можно было восстановить, кто там захоронен. Последним был нашедший там, боюсь, лишь временный покой Дмитрий.

Охранявшая полуподземный склеп группа Кановы, воспроизводящая знаменитую «Pieta» Микеланджело, которую мой дед приобрел, путешествуя по Италии, давно уже перекочевала в Петербургский Эрмитаж, но этим самым уцелела, и ее теперь там реставрируют.

Перед входом в коробовскую церковь, недавно заново освященную, но еще полуразрушенную, наш батюшка отслужил опять панихиду — для меня самую значимую. Тут, помимо как всегда прелестной, красиво одетой и прекрасно себя держащей детворы, немногочисленных, явно верующих, крестившихся и вместе с нами певших прихожан и многих просто любопытных, я заметил немало публики, еле скрывавшей свою враждебность, даже теперь, почти сто лет спустя. Очевидно, среди них были и потомки арестовавших, возможно, даже терзавших Бориса. Один, уже пожилой, от нас буквально не отставал. И когда он назвался, я узнал фамилию одного из тогдашних злодеев. Но ведь из многочисленного населения Коробовки только единицы показали себя на высоте.

Бывший начальник местной милиции, знаток и любитель истории здешних мест, любезно взялся меня провезти по всей территории бывшего лотаревского имения. Еще перед приездом меня предупредили, что от самой усадьбы почти ничего не оставалось и что последние фундаменты были недавно снесены «ради эстетики». Но такого опустошения я, честно говоря, не ожидал, не ожидал и того, что мы должны будем подолгу блуждать по окрестностям, прежде чем найдем песчаную, всю в ухабах, недавним дождем измытую проселочную дорогу, которую, как сказали, проложили перед усадьбой. От окружавших когда-то дом парка и сада не было, конечно, и следа. Вся местность заросла густым кустарником, из которого кое-где торчали более благородные породы деревьев. И вдруг, у перекрестка, я увидел показавшуюся мне знакомой старую, обросшую терновником яблоню. В фотоальбоме Мама такая же стояла перед задним балконом дома, и на нижней ветви висели детские качели. И коли так, то где-то поблизости должен был стоять и сам дом. Поехали дальше. Внезапно мне показалось, мелькнуло что-то зеленое за канавой под орешником. Я крикнул: «Стоп!» Мы вылезли из машины, и, немного порыскав среди сорняков, я вытащил облицованный зеленой эмалью кирпич. И тут я вспомнил, что в материалах следствия как-то мимоходом упоминался зелеными кирпичами облицованный фасад лотаревского дома! Я держал в руке единственную оставшуюся часть этого фасада. Этот зеленый кирпич, вместе с байгоровским, сейчас передо мной, когда я пишу эти строки. Ничего другого от всего Лотарева мы не нашли.

Перед нашим отъездом мне передали, что в коробовской больнице лежит их ветеран, девяностопятилетний старик, который еще очень бодр и который, узнав о моем прибытии, просил меня его посетить. Я провел с ним несколько часов, и наша встреча была записана скорописью и заснята на видеопленке. Оказалось, подростком, сидя на дереве, он видел, как толпа ворвалась во двор лотаревской усадьбы, как арестовали и увезли Бориса. Возможно, он и был тем мальчишкой, на которого сперва Борис, а затем один из крестьян прикрикнул: «Слышишь, что князь говорит, слезай с дерева». Многое он помнил точно. Кое-что позабыл. Уж больно давно это все было. Под конец я его спросил, почему, захватив имение, поделив весь живой инвентарь, разграбив усадьбу до «последней кочерги» (как вспоминал Горшков), нужно было разрушить все здания, конюшни, хлева, которые ведь были бы нужны и захватчикам. Старик усмехнулся: «Поймите же, никто тогда еще не верил в продолжительность революционной власти. Думали, хозяева вернутся, отберут обратно. А так, если и попытаются, нечего будет отбирать». И я вспомнил очередной, приписываемый Ленину завет: «Разрушайте птичьи гнезда, тогда птицы не вернутся». Но и тут Ленин оказался неправ. Лотаревское гнездо было действительно разрушено до последнего почти кирпича. Но менее чем сто лет спустя местное население взялось спасти то, что уцелело. И главное, восстановить историческую культурную преемственность, веками Вяземскими перед этим создаваемую. Обеспечив тем самым ее передачу будущим поколениям.


ПРИМЕЧАНИЯ


1 Имеется в виду особняк гр. Софьи Владимировны Паниной (Фонтанка, №7), тетки Б.Л.Вяземского, в котором жили Вяземские и Васильчиковы. О С.В.Паниной см.:
1   2   3   4   5   6




Похожие:

Лотаревская «Книга Судеб» дневник князя б. Л. Вяземского «1917 год» iconКнига за 1917 год 1917 год о родившихся 1/1
Священник: Виктор Александрович Троицкий (супруга Мария Федорова)
Лотаревская «Книга Судеб» дневник князя б. Л. Вяземского «1917 год» iconМуниципальное бюджетное образовательное учреждение средняя общеобразовательная школа №20 г. Вяземского Вяземского муниципального района Хабаровского края описание проекта
Полное название учебного заведения: Муниципальное бюджетное образовательное учреждение средняя общеобразовательная школа №20 г. Вяземского...
Лотаревская «Книга Судеб» дневник князя б. Л. Вяземского «1917 год» iconУтверждаю Директор школы М. В. Корнелюк 2012г. Положение о проведении школьной кампании «Выборы наше дело!»
Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение средняя общеобразовательная школа №2 г. Вяземского Вяземского муниципального...
Лотаревская «Книга Судеб» дневник князя б. Л. Вяземского «1917 год» iconДень белорусской письменности 2001 г. – г. Мстиславль
Мстиславовичем и назван в честь своего отца Мстислава Великого, последнего князя Киевской Руси. Первое упоминание в Ипатьевской летописи...
Лотаревская «Книга Судеб» дневник князя б. Л. Вяземского «1917 год» icon1. Церковь до октябрьского (1917) переворота
На всем протяжении истории России до октября 1917 г роль Церкви, и, прежде всего православной, в экономической и социальной жизни...
Лотаревская «Книга Судеб» дневник князя б. Л. Вяземского «1917 год» iconТренировочный тест по теме: «Свержение монархии». Когда началась Февральская 1917 г. Революция?
Какие изменения внесла в жизнь России Декларация Временного правительства, принятая 3 марта 1917 г.?
Лотаревская «Книга Судеб» дневник князя б. Л. Вяземского «1917 год» iconРазвитие революционного процесса весна-осень 1917 г
Приказ №1 петроградского совета рабочих и солдатских депутатов по гарнизону петроградского военного округа. 1 Марта 1917 г
Лотаревская «Книга Судеб» дневник князя б. Л. Вяземского «1917 год» iconВысокий уровень Средний уровень
Ведение дневника читателя в предложенном формате бумажный дневник, электронный дневник в Гугл-форме, личный дневник читателя в сервисе...
Лотаревская «Книга Судеб» дневник князя б. Л. Вяземского «1917 год» iconКалендарно-тематическое планирование уроков литературы Программа Г. С. Меркина, 5 класс 2010-2011 учебный год. Учитель С. В. Боровлёва № Тема, изученный материал тл 1
...
Лотаревская «Книга Судеб» дневник князя б. Л. Вяземского «1917 год» iconСеминарские занятия. Тема Россия в 1917 году. 1-е занятие. (2 часа) План. Отечественная и зарубежная историография о русской революции
...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©lib2.podelise.ru 2000-2013
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы