Муниципальная газета Веретейского сельского поселения icon

Муниципальная газета Веретейского сельского поселения



НазваниеМуниципальная газета Веретейского сельского поселения
страница1/2
Дата конвертации20.09.2012
Размер0.58 Mb.
ТипДокументы
источник
  1   2





Муниципальная газета Веретейского сельского поселения

5 (26) 9 мая 2012 года

Учредитель - Администрация Веретейского сельского поселения




Дорогие ветераны,

участники войны и труженики тыла

Веретейского сельского поселения!

Искренне поздравляем вас с праздником Великой Победы!

День 9 Мая навечно вписан в летопись героических дел и свершений.

Это день славы, воинской доблести и единства всего народа. Чем больше времени отделяет нас от этого события, тем весомее историческая миссия наших солдат, отстоявших право на будущее для своей страны и для многих государств мира.

С годами не меркнет величие подвига, совершенного нашим народом. Более 500 тысяч Ярославцев встали на защиту Родины, каждый второй не вернулся домой. 227 наших земляков стали Героями Советского Союза. 27 – полными кавалерами солдатского ордена Славы.

Мы в неоплатном долгу перед теми, кто ценой своей жизни отстоял Отечество, а значит, нашу свободу. Мы помним о тех, кто, не щадя себя, восстанавливал хозяйство страны, разрушенное войной, строил мощную и сильную державу!

Благодарим вас, уважаемые ветераны, за все, что вы сделали для нас. С праздником вас, дорогие земляки, долгих лет жизни, мира и благополучия!

^ Администрация и Муниципальный Совет

Веретейского сельского поселения




^ План проведения праздничных мероприятий,

посвященных Дню Победы в Великой Отечественной войне

Населенный пункт

Мероприятия

Дата

проведения

Место проведения

Время

проведения

п.Борок

Праздничное шествие


8 мая

от клуба к памятнику И.Д.Папанина

11.30


Митинг

центральная площадь

12.00

Военно-спортивная эстафета

школьный стадион

14.00

с.Лацкое

Митинг

9 мая

у памятника

11.00

«Встреча ветеранов»

СДК

12.00

с.Марьино

Митинг

9 мая

у памятника

12.00

«Встреча ветеранов»

СДК

13.00

с.Веретея

Митинг

9 мая

у памятника

12.00

«Встреча ветеранов»

СДК

13.00



^ ОНИ СРАЖАЛИСЬ ЗА РОДИНУ

Бакулин Константин Андреевич, 02.11.1925

Боткина Надежда Андреевна, 18.10.1921

Виссарионов Алексей Иванович, 16.02.1925

Губанов Александр Михайлович, 27.08.1921

Лебедев Владимир Васильевич, 24.07.1926

Монахов Федор Алексеевич, 06.06.1922

Павленко Николай Антонович, 04.04.1919

Пакунов Сергей Иванович, 22.08.1928

Рогов Александр Дмитриевич, 27.02.1920

Смыслов Виталий Васильевич, 14.05.1925

Чернухин Владимир Николаевич, 28.06.1925

Чернухина Нина Федоровна, 06.05.1924

Шестаков Николай Васильевич, 28.02.1924

Фурсина Нина Семеновна, 29.08.1922


^ МЫ ПОМНИМ, МЫ ГОРДИМСЯ



Широко раскинулась под голубым небом станица Динская.



Краснодарский край – щедрая земля, тёплое солнце, красивая природа, весёлые и гостеприимные люди. Население станицы – 32600 человек. В самом центре, напротив здания станичной администрации, раскинулась большая площадь, а на ней - мемориальный комплекс: стена с бронзовым барельефом и плитами, на которых золочёными буквами написаны имена почти трёхсот земляков, сложивших голову на фронтах Великой Отечественной войны. Несколько лет назад эта площадь выглядела по-другому.



В 1943 году на этом месте похоронили бойцов 51 армии, погибших при освобождении станицы 8 февраля. На мраморных могильных плитах были написаны имена 97 человек, среди них уроженец деревни Большое Дьяконово гвардии сержант Калинин Сергей Васильевич.



Мемориальный комплекс перестроили к 60-летию Победы. Уже несколько лет 12 февраля отмечается в станице, как День Освобождения, а значит, вспоминают и тех, кто три дня в кровопролитных боях гнал с Динской земли захватчиков.



Обстоятельства гибели гв. сержанта Калинина нам не известны. Не знали их и пионеры станичной школы, отыскавшие в 1973 году семью солдата и приславшие им фотографию комплекса и захоронения.

И с тех пор для семьи Калининых станица Динская стала не просто названием на карте. На могиле отца, деда и прадеда побывали все, кого не испугала дальняя дорога.

Сергей Васильевич Калинин ушёл на фронт, оставив дома жену с двумя малолетними детьми, ждали появления третьего.

Его жена – Серафима Андреевна заменила мужа в катальне, где зимой изготавливала валенки для Красной Армии, а летом работала в полеводческой бригаде колхоза «Новая жизнь», заботилась о престарелых родителях, растила детей. Никто никогда не слышал от неё жалоб. Солдатская вдова в 27 лет. Она никому не рассказывала о том, что писал ей с фронта муж. Добрая и заботливая мать для своих детей, ласковая бабушка для внуков.

А в станице Динской уже отцветут к 9 мая сады, начнут распускаться первые розы, скоро потянутся к морю отдыхающие. А всё это могло исчезнуть в огне и дыму, если бы не сложили голову за свою страну, за своих жён, детей и матерей миллионы мужчин и женщин, давших присягу на верность Родине и не пожалевших для неё самого дорогого – СВОЕЙ ЖИЗНИ!

^ БЛАГОДАРИМ ЗА МИР



Рогов Александр Дмитриевич

Родился 27 февраля 1920 года. В 1940 году ушел служить в армию на Дальний Восток. Всю войну обучал пулеметчиков, охранял границу от японцев.

9 августа 1945 года начались боевые действия в Амурской области. Когда Советские войска перешли реку Амур, на них напали японцы. В ходе боя японская сторона потеряла 120 человек, а из отряда, в котором был Александр Дмитриевич, погибло всего 5, в том числе командир роты. Сражаясь с японцами, Рогов А.Д. был ранен. За этот бой награжден Орденом Славы. После госпиталя 14 августа 1945 года был отправлен в Китай забирать пленных японцев.

В 1946 году в феврале был демобилизован. Награжден медалью за победу над Японией, грамотой от И.В.Сталина, юбилейными медалями, является ветераном труда.



^ У ВОЙНЫ НЕ ЖЕНСКОЕ ЛИЦО



Замело серебристою порошею

И не тает седин синева.

Дорогая ты наша, хорошая,

Как богато ты жизнь прожила!

На сестер, да на братьев богатая,

На любовь, да согласье в семье.

Уважение к родителям святое

Сохранилось поныне в тебе.

Годы трудные, годы холодные,

Каждый в доме трудился, как мог.

Но и песни здесь пели народные,

Ждал по праздникам мамин пирог.

Мама в памяти - вечные хлопоты,

Строг отец был с детьми, но не груб.

Отличились - одарит орехами,

Провинились - потянет за чуб.

Жили сами, хотя и не сыто.

Деток куча, где лишний кусок?

Друг, родной ли с душою открытою

На радушье рассчитывать мог.

Подросла, для учебы оставила

Многолюдный, уживчивый дом.

Вот когда было истинно голодно-

Мамин хлеб долго снился потом.

Трое суток без сна и без отдыха,

Так случилось, что только вдвоем,

Подходили пока остальные,

Жизнь спасала с военным врачом.

Но зато много раз было сказано

Благодарное слово бойца.

Но зато на войне нашла мужа,

Себе мужа, а дочкам - отца.

Ну а дальше как сон промелькнули

Годы счастья- так кажется нам,

Когда радости, горести, беды,

Всё у вас на двоих- пополам.

Медицинские курсы окончила,

Получала зарплату - и вот

Объявили войну, братья призваны,

И тебя ждал, как медика, фронт.

Это кратко «военные годы»:

А за ними и раненых стон,

Грязный пот и в крови гимнастерка,

Ноги ломит, урывками сон.

На посту одиноко постой-ка,

В поле стог охраняя в ночи.

Своего ли, врага ли тут бойся,

Кто поможет? Кричи - не кричи.

А в Германии, разве забудешь,

Приспособленный тот медсанбат,

Где с надеждой молили о помощи

160 офицеров, солдат.

Когда дети и внуки согреты

Бесконечной любовью, теплом,

Когда радость, надежду и счастье

Дал нам добрый родительский дом.

Нет отца, так уж в жизни сложилось.

И тому уж почти двадцать лет.

Но хоть день провела ты, не вспомним

Мужа Колю- так не было, Нет!

У плиты кашеварит отважно:

«Мама, ты на ногах целый день!»

А в ответ получаю: «Не важно!

Ведь усталость, пойми, не болезнь!»

В рощу близкую скоро сходила:

«Ну, а сегодня успех твой каков?»

Сами видим глаза как сияют,

А в кармане штук восемь грибов.

И сама тоже твердо уверена,

Что живет среди добрых людей.

Вон дары: помидоры и яблоки!

Не оставят без хлеба, в беде!

Любишь жизнь- это самое важное!

Покори с этим, милая, век.

Ты у нас отродясь не пугливая,

Самый главный, РОДНОЙ человек!

«Женская память охватывает тот материк человеческих чувств на войне, который обычно ускользает от мужского внимания. Если мужчину война захватывала, как действие, то женщина чувствовала и переносила ее иначе в силу своей женской психологии: бомбежка, смерть, страдание — для нее еще не вся война. Женщина сильнее ощущала, опять-таки в силу своих психологических и физиологических особенностей перегрузки войны — физические и моральные, она труднее переносила «мужской» быть войны. И то, что она запомнила, вынесла из смертного ада, сегодня стало уникальным духовным опытом, опытом беспредельных человеческих возможностей, который мы не вправе предать забвению» (Св. Алексиевич «У войны не женское лицо»)

^ Из воспоминаний Боткиной Надежды Андреевны медицинской сестры 594 медсанбата и полевого госпиталя 69 армии (2-ой Украинский, 1-ый Белорусский фронты)

На фото: утро 9 мая. Несет завтрак со столовой по улице бойцам. Вдруг крики, подлетели бойцы, давай качать: «Сестрица, война кончилась!» Успела поставить тарелки на землю, скинула медицинский халат, держит руками сзади. Мир! Победа!

Для меня все эпизоды войны памятны. Для меня война – адский труд, страх и великое человеческое горе. Как можно забыть о том, как на глазах умирали изуродованные войной прекрасные, цветущие парни. А как они хотели жить! Как не будет памятным город Холм, где было так много раненых, что нам, медикам, пришлось через них ходить, чтобы отобрать остро нуждающихся в помощи. Наши санитары утром одних раненых начинали кормить завтраком, а другие ещё только ужинали. Было 97 человек раненых в голову, которых нужно было кормить с ложечки. А их нужно было ещё отправлять на операцию, перевязывать, отправлять в тыл. А тут бомбёжка. Раненые немцы (и они были) старались срывать маскировку с окон, чтобы показать цель своим самолётам.

Или ещё один эпизод, когда врачу-терапевту и мне, медсестре, пришлось оказывать помощь 160 раненым. Уже в Германии я была в оперативной группе по определению нового места для госпиталя. Нас было всего 15 человек в этой группе, из них трое – медики. В одном городе нам немецкие члены общества Красного Креста передали 160 наших раненых. И вот мы вдвоём с врачом терапевтом сами рассекали раны, накладывали шины, гипс на переломы. Это эпизод, а сколько их было, таких же страшных эпизодов…

Посвящается нашей любимой маме, бабушке, прабабушке


^ СТРАНИЦЫ ИЗ ДНЕВНИКОВ

МЛАДШЕГО ЛЕЙТЕНАНТА КРАСИКОВА А.И.



9 мая 1975 г. исполнилось 30 лет со дня окончания Великой Отечественной Войны. 30 лет - срок большой: дети стали взрослыми, взрослые - стариками. Весь советский народ готовился широко отметить славный юбилей, широкий поиск вели мальчишки и девчонки наших школ - граждане нашей страны, будущие воины. Я входил в 1-й выпуск нашей школы, она тогда еще только начинала свою деятельность, выпуск этот был во время войны. Мне прислали письмо юные следопыты моей школы и просили заполнить анкету, в которой их интересовало, где я учился после нашей школы, кем стал, где воевал; просили описать несколько эпизодов из моей военной жизни. С 1943 года, с момента призыва в армию я вел дневники, в которые записывал все более-менее важное и интересное с моей точки зрения. Эти дневники бережно хранились. Неважная бумага военного времени пожелтела, стала ломкой, записи, сделанные карандашом, кое-где стерлись. Когда у меня стало созревать решение выполнить просьбу ребят, я решил просмотреть эти дневники, я их не просматривал много лет. Их чтение породило массу воспоминаний, в памяти стали всплывать давно забытые события, детали, люди. Меня захватила эта идея, и я решил описать для ребят моей школы кое-что из моих воспоминаний о школе и о моей военной жизни. Я прошагал на фронтах войны Орловщину, Брянщину, Белоруссию, Украину, Польшу, Германию, Чехословакию - туда и обратно. География, изученная ногами, хорошо запоминается. Если мальчишкам и девчонкам моей школы самим придется побывать в чужих странах, то я бы пожелал им сделать это в качестве туристов, гостей или путешественников. Я не командовал полками и дивизиями, но я прошел, именно прошел, а не проехал путь от солдата до младшего лейтенанта, потерял многих школьных товарищей и боевых друзей, сам смотрел смерти в глаза много раз, бывал под ураганным пулеметным и артиллерийским огнем, ходил в атаки, много раз бывал под бомбежками, встречался с врагом лицом к лицу и 7 из них лично уничтожил в жестоких схватках. В грозный час, когда нашей родине грозила опасность, этот путь прошли миллионы наших людей, это не романтика, это наша история.

Все, что я здесь написал - правда, здесь нет никакого вымысла, все имена и фамилии действительные, за исключением нескольких, которые вышли у меня из памяти и нигде не записаны.

16 марта 1943 года я окончил ночную смену, пришел домой, умылся, позавтракал и, словно предчувствуя что-то, долго не ложился спать, когда же, наконец, лёг, то спать мне долго не пришлось. Я почувствовал, что кто-то настойчиво будит меня, открыл глаза и увидел, что это была Люся Павнеченко, моя однокашница, училась со мной до 9-го класса. Она держала в руках какую-то бумажку и, глядя на меня широко открытыми глазами, сказала: «Леня, вставай, тебе в Армию надо идти». Было 10 часов утра. С этого началась моя новая жизнь. Я, конечно, никогда не думал, что моя военная судьба будет бросать меня по полям сражений трёх европейских государств, что мне придется исколесить всю Польшу, побывать в городах Германии, в горах Чехословакии, в лесах Западной Украины и Полесья, в Карпатах, что я сам буду трижды ранен, потеряю многих боевых товарищей, буду сотни раз смотреть смерти в лицо, но что в конце этого пути я испытаю радость победы, увижу, как плачут седоусые воины, прошедшие через всю войну, и не будут стесняться своих слез. Только через 13 лет стану снова гражданским человеком, но всё это впереди.

Было немного грустно расставаться со своей юностью, со своими школьными товарищами, со школой и учителями, которые так много сделали для нас, в каждого из нас они вложили часть своей души, отдали нам часть своего сердца. Уже потом, много позже, после окончания войны, осенью 1945 года, когда я приехал в отпуск и, конечно же, в первую очередь зашел в свою школу, они говорили, как тяжело они переживали гибель на фронтах своих учеников. Им припоминались такие подробности и мелочи из школьной жизни, которые мы сами давно забыли, Еще в 9-м классе, до войны, я составил себе план жизни на ближайшие годы. Собирался в 10 класс, бросить биллиард, охоту, рыбалку, оркестр и все силы отдать учебе с тем, чтобы наверняка поступить в институт, но война спутала все мои планы так же, как спутала планы миллионов моих сверстников, никто не планировал умирать в 20 лет, нам пришлось проходить другие университеты.

Два дня ушло на нехитрые сборы, и 17 марта в 4 часа дня мы были уже на станции Лесная, меня провожали мать и братья Виктор и Сергей. Сергею было 5 лет, он только непонимающе смотрел и был, пожалуй, рад, т.к. я дал ему кусок колбасы, и он был занят ею. Пришли провожать родители других новобранцев, все мы уезжали как-то легко, все мы верили, что вернемся домой, и все мы глубоко ошибались. Из 11 человек в живых остались только трое. В 4:30 наш поезд тронулся навстречу неизвестности. На ст. Рудники мы переночевали, и 18 марта в 17:30 наш поезд тронулся дальше. На узловой станции Яр мы распрощались со своими друзьями, которые были в команде, имевшей назначение в Львовское Военно-Пехотное училище, расквартированное в г. Кирове. Приехали в г. Киров ночью, сразу же пошли в училище. Оно располагалось в двух городках, один - в центре города, второй - на окраине в здании бывшей женской гимназии. Мы пошли в центр города и там нас не приняли, пришлось через весь город за 2 км идти во второй городок. Городок еле нашли, нас впустили и крепко-накрепко закрыли за нами железные ворота на все время учебы, больше мы сами себе не принадлежали. Трудно учиться в военном училище в мирное время, и намного труднее в военное. Двухлетнюю программу училища мы должны были осилить за 6 месяцев. Когда мы проучились 4 месяца, нам сказали, что наша учёба будет продолжаться 1 год, а когда мы отучились 5 месяцев, нас отправили на фронт, т.к. положение на фронтах было очень тяжелое. Это был 1943 год, год перелома войны, когда на фронтах под Орлом, Курском и Белгородом решался исход войны, решалась судьба нашей Родины.

Училище жило суровой жизнью. Подъем в 6 часов. Давалось всего несколько минут для того, чтобы проснуться, встать, надеть брюки, ботинки и обмотки, встать в строй, дальше следовала физзарядка, которая проводилась на улице в любую погоду. После физзарядки и бега никаких следов сна ни у кого не оставалось, короткий туалет, завтрак и учеба до обеда. После обеда 1 час отдыха, раздеваться и ложиться в постель было обязательно. Затем снова занятия. Свободного времени мы имели 1 час вечером. Отбой был в 11 часов вечера. С подъема до отбоя все делалось бегом, бесчисленные построения, строевая подготовка, рытьё окопов, маскировка, учебные атаки, стрельбы, штыковой бой, метание гранат, наряды, караулы, все это было настолько трудно для нас, что к вечеру мы уже почти ничего не соображали. С утра начиналось все сначала. Кормили нас хорошо: давали сливочное масло, белый хлеб, 60 гр. сахара в день, очень хорошие мясные блюда утром, в обед и вечером, но громадная физическая нагрузка так изматывала нас, что этой еды нам не хватало, и мы ходили вечно голодные. Еще хуже обстояло дело со сном. 7 часов сна нам не хватало для восстановления сил, и нам начинало казаться, что мы никогда не выспимся и никогда в жизни не наедимся досыта. Очень сильно выматывали нас занятия по тактике. Марш-броски на 15-20-25 км, это расстояние мы должны были преодолеть за 2-3 часа с полной боевой выкладкой - 12 кг. Весь марш проходил бегом или очень скорым шагом, в конце марша мы должны были преодолеть водную преграду, обычно пруд железнодорожной станции Киров - Котласский, ширина его была около 50 м, но он был сильно захламлён и загрязнён, сверху плавал какой-то мазут. Уставшие до крайней степени, мы вылезали из этого пруда после его форсировании грязные как черти. Трудно было всем. Командиры взводов находились с нами целые сутки и им, действительно, было тяжело, многие из них не выдерживали и уходили на фронт. Не выдерживали такой учебы и многие курсанты, раза три большими партиями неуспевающих курсантов досрочно отправляли на фронт, не присвоив им никаких званий.

4-го августа 1943 г. нам совершенно неожиданно сообщили, что все курсанты отправляются на фронт. Приказали смазать оружие и сдать его. Мы получили новое обмундирование, белье и обувь и вечером 5-го августа уже маршировали на поезд.

Нас посадили в теплушки и поезд быстро понёс нас к Орловским полям и селам, пылающим в огне войны, где на полную мощность работала мясорубка войны. 8-го августа мы были в Москве, а 14-го нас высадили на станции в 40 км от Орла. Приезд наш не был торжественным, нас пытались встретить немцы, но это им не удалось. Только мы подъехали к станции, только остановился наш эшелон, как появились немецкие самолеты, их было 30 штук, они летели бомбить нашу станцию. Сообщил им кто-то о прибытии живой силы на эту станцию или это совпадение, но опоздали они всего на несколько минут. Эта станция была конечная, дальше поезда пока не шли. Еще подъезжая, мы заметили, что здание станции разрушено, а вся территория заставлена громадными штабелями ящиков со снарядами и другими боеприпасами, мешков, бочек, ящиков с продуктами. Поезд остановился только на мгновение и сразу же двинулся назад, так что мы выскакивали из вагонов на ходу. Вещей у нас почти не было и из вагонов мы выскочили моментально. Самолеты шли на большой высоте и очень медленно, открыли огонь зенитки, самолеты стали набирать высоту и пошли ещё медленней. Мы по команде бросились бегом через неширокое поле, метров может быть в 100, в лес. В общем, минуты через 2 мы были уже в лесу, а поезд ушел. Когда началась бомбежка, мы были от станции уже в полукилометре в лесу. Вот так встреча! Мы были мокрые от пота и задыхались от бега, ещё немного отойдя от станции, был объявлен получасовой привал. В километре от нас все ещё шла бомбежка, но очевидно немцам не везло: они бомбили с большой высоты, им мешали наши зенитки, и они не попадали в цель, во всяком случае, попасть в штабеля снарядов и мин они не могли. В Москве к нашим теплушкам прицепили две платформы соли, её охраняли солдаты, которые ехали с нами, мы шутили, дескать, вот военный груз, кому она нужна эта соль. Охранники говорили, что дальше - соль большая ценность, и мы её набрали в вещмешки, благо они у нас были пустые. Действительно, дальше соль оказалась большой ценностью, и мы меняли её на продукты питания: стакан соли - банка сметаны, банка соли - вареная курица, три банки соли - вареный гусь. В г. Венев мы продали всю соль, т.к. до фронта оставалось недалеко, но зато и купили весь базар: все куры, яйца, сметана, помидоры все перекочевало к нам в теплушки, и мы несколько дней были сыты, что случалось с нами не часто. Проезжая освобождённые районы, мы уже сами видели страшные следы войны: сожженные села и деревни - от них только кое-где остались печные трубы и колодезные журавли; брошенная, разбитая или сожженная военная техника, разбитый домашний скарб, помятые и вытоптанные огороды, окопы, блиндажи, изуродованные лес и сады, помятые хлеба, поваленные телеграфные столбы и спутанная проволока. И всюду свежие могилы - наши и немецкие. Все это производило на нас удручающее впечатление. Сделав 40 километровый марш от места выгрузки, утром мы были уже в 2 км от Орла в д.Ольшанка. Несмотря на то, что привал в этой деревне был коротким, мы все же успели накопать и сварить свежей картошки. Это была первая горячая пища, съеденная нами за много дней. Правда, посолить эту картошку было нечем. Соль-то мы всю продали, и никто не догадался оставить себе хотя бы щепотку, кроме того, не было воды, варили её, можно сказать, в грязи, сваренная картошка была почти чёрной от грязи. От такой еды даже кое-кто и пострадал.

16 августа старший лейтенант Твердохлеб, сопровождавший от Кирова, сдал нас представителю 129 Орловской стрелковой дивизии. В тот же день мы прошли по улицам Орла, а 19-го были в расположении дивизии. Город Орёл был разбит совершенно, не было ни одного целого дома, на улицах ещё стояли подбитые и сожжённые танки. Железнодорожный вокзал был полностью разрушен, разрушено также полотно железной дороги. Каждая шпала была поломана. Немцы тащили за паровозом специально изобретённый плуг, который ломал эти шпалы, а концы рельсов были взорваны толовыми шашками. Всё было взорвано, всё уничтожено, всё сожжено. Всё это не пострадало случайно во время боёв, а было уничтожено сознательно специально созданными командами, полностью и аккуратно.

Мы прошагали по всему городу, кстати, он не очень большой, и вышли на западную окраину к немецкому кладбищу. Под него было отведено целое поле, над каждой могилой стоял аккуратный берёзовый крест, на кресте сверху - каска, а в середине прибита доска, на которой написано, что за разбойник лежит под этим крестом: имя, фамилия, звание, год рождения, откуда родом. Кресты стояли очень ровными рядами, их было многие тысячи. Кладбище тянулось километра на два, ширина его была метров 400.

Здесь нас ждали машины из дивизии. Километрах в 40 от Орла машины остановились и сопровождавший нас показал поле и сарай на нём и сказал, что в этом сарае немцы заживо сожгли 40 жителей села Хотьково, в основном женщин, стариков и детей – заперли в сарай, облили бензином и сожгли. Людей уже похоронили, но на земле остались нетронутые огнём места, это где лежали люди. В глубоком молчании мы тронулись дальше. Я стоял у кабины и во все глаза смотрел на неприветливо встречавшую нас истерзанную войной орловскую землю. День кончался, наступали сумерки, закат был багрово красным, а на душе было тревожно, все ехали молча. Никто не замечал красоту угасающего дня, легкого ветерка, летящей нам навстречу красоты полей и холмов.

По прибытии на место уже в сумерках мы сразу же принялись за приготовление ужина, развели костры и стали варить концентраты и картошку. К нам стали подходить «старички» знакомиться, искать земляков и, между прочим, заметили: «Вы, братцы, с огнем поосторожней, а то ночью сверху на огонёк кое-что и упасть может». Эти слова были поняты без дальнейших разъяснений, костры были моментально погашены, каша съедена полусырой, а картошка недоваренной. В самом деле, с наступлением темноты в небе все время летали ночные бомбардировщики. Ночевали мы тут же на луговине, покрытой отдельными кустиками, было тепло, и мы хорошо отдохнули.

На следующий день с нами приехал знакомиться командир 129 орловской стрелковой дивизии полковник Панчук. Он ознакомил нас с историей дивизии, специфическими условиями войны, поскольку все мы должны были попасть в пехоту, то он дал нам несколько ценных практических советов: как уничтожать вражеские пулеметы, как выходить из-под артиллерийского и минометного огня, как продвигаться в любом направлении, продвигаться вперед, маневрировать, окапываться. Все это мы, конечно, изучали в училище и знали, но все это у нас вылетело из головы при приближении к фронту и поэтому мы ловили каждое его слово. Рассказывал он легко и просто, и всякая напряженность с нас спала, мы чувствовали себя легко и уверенно. После беседы нас построили и стали распределять по частям и подразделениям. Все мы встали в строй вместе и, хотя нам предлагали пойти в автоматчики, пулемётчики, петээровцы, мы решили пойти в пехоту и попросились в один взвод. Я был назначен командиром отделения. Мы получили оружие, помылись в бане и ночью сменили какую-то часть на передовой.

Никогда не забуду, как это происходило. К передовой мы шли по глубокому оврагу. Вот уже передовая близко, начали свистеть пули и, хотя они не могли нас задеть, мы пригибались почти да самой земли. Этот овраг пересекала шоссейная дорога, уходившая в сторону немцев, в месте их пересечения был большой бетонной мост, его, очевидно, бомбили, т.к. рядом с мостом зияли две громадные воронки, каждая метров по 30 в диаметре. Они были заполнены водой и походили на небольшие озерца, между ними было не более 5-6 метров. Здесь мы должны были вылезть из оврага, подняться на бугор, пройти полкилометра и занять окопы. И вот, когда мы вышли на бугор, стали искать свои скопы, а пули свистели рядом, все мы были близки к катастрофе, стали приседать, ложиться на землю и роптать на командиров, дескать, вот не узнали что к чему, вывели такую толпу под пули на убой. Но, однако, всё обошлось, никого в этот раз не задело, все нашли свои места. Заняли мы не окопы, а ячейки и нам было приказано рыть между ячейками траншеи, к чему мы и приступили немедленно. Утром еще в темноте принесли завтрак: суп, хлеб, сахар, махорку - все, что положено солдату. После завтрака продолжали рыть траншеи. Продолжали этим заниматься и когда уже рассвело. Немцы, конечно, все это заметили: рытьё окопов днём, маскировки никакой, ясно, что прибыли новички. Может они знали это и из других источников. В общем, они начали нас учить. Во-первых, они совершили на наши окопы массированный артиллерийский налет, били, очевидно, из 119 мм гаубиц, били долго и довольно точно, впрочем, это могло показаться. Один снаряд попал в траншею в 5-6 метрах от меня, разрушил её, и я на всю жизнь запомнил звук разрывающегося снаряда, на это я еще был способен. Второй снаряд попал в бруствер моей ячейки и не разорвался, только немного осыпались её стенки, в противном случае я бы не писал этих строк. Все мы умирали от страха, лежали на дне своих окопов с одним единственным желанием: как можно дальше вдавиться в дно окопа. Во время артобстрела одному солдату перебило упавшим сверху осколком палец, и его отправили в госпиталь. Вот счастливец! Других потерь не было, если не считать, что все мы чуть не умерли со страха. Еще долго мы лежали на дне своих окопов и боялись дышать, но потом начали понемногу приходить в себя. Это был нам первый урок, и мы хорошо усвоили, что днём копать траншеи нельзя, немцы делать этого безнаказанно не позволят. В этот день умирать со страху пришлось ещё раз. Часа через 2 прилетели 3 немецких самолета, они были высоко, зенитки по ним не стреляли или их не было. Мы со страхом наблюдали за ними. От них мы ничем не были защищены. Они со своей высоты сбросили несколько бомб. Когда эти бомбы летели со страшным воем к земле, то каждый из нас думал, что они летят именно на него, что все кончено, сейчас убьет, что всего этого просто нельзя перенести. Мы с ужасом ждали, что будет дальше, а дальше было еще хуже, мы заметили, что от одного самолета отделился очень большой черный предмет. Все мы, кто наблюдал за самолётами, решили, что это особо большая бомба, и что она-то уж убьёт всех нас сразу и не помогут нам никакие ячейки. Эта бомба летела медленно и издавала такой душераздирающий визг и вой, что только он надолго парализовал нас, и мы, вжавшись в дно окопа, ждали конца. Наконец, этот вой прекратился, мы ждали взрыва, но его не было и не было и так и не произошло. Наконец, самолеты совершили ещё одну пакость: с большой высоты они пошли на нас в пике со страшным воем. Мы совершенно обалдели от страха и перестали что-либо соображать, и были мокрые от пота. Над самой землёй самолеты сбросили ещё несколько бомб и ушли в свою сторону. Плохо было то, что каждый находился в своей ячейке и переживал свои страхи по-своему, вместе было бы легче. Это был нам второй урок, мы хорошо поняли, что надо маскироваться. До вечера никто нас больше не трогал, но всё равно мы были парализованы и не боеспособны. Вечером нас всех обошли командир роты, командир взвода, замполит и старшина. Они нас успокоили, сказали, что ничего страшного не произошло. Артобстрел - дело обычное. Пока солдат в окопе, артиллерия ему не страшна. Это пустая трата снарядов. Немцы узнали, что прибыло необстрелянное пополнение, и решили попугать. Бомбежки в окопах нечего бояться. Это немецкое мероприятие ещё более безопасное, чем артналёт. Чтобы окончательно нас запугать, немцы сбросили с большой высоты пустую бочку из-под бензина, пробитую во многих местах. Она летела, как громадная свистуля, издавая невероятный звук. Это специально для нас, необстрелянных дураков. Самолеты Ю-88 пикировали на нас с включенными сиренами. Мы поужинали и воспряли духом. Многие вычистили из окопов позорные следы своего малодушия. Много времени и боев пройдёт, пока из нас получатся хорошие солдаты. Нам было приказано ничего не копать, ничего не маскировать, не подавать никаких признаков жизни. На следующий день с утра снова был артналёт, снова мы вжимались в дно своих окопов, снова нам небо казалось с овчинку, но все-таки было уже не так страшно. В этот день никто не пострадал. На следующую ночь мы сменили окопы, продвинулись вперед и влево, теперь до немцев стало совсем близко - метров 100. Здесь окопы были более благоустроенные, ходы-сообщения местами выкопаны в полный рост, но, заняв их, мы все равно совершенствовали их каждую ночь, а к утру очень тщательно маскировали.

Каждую ночь к немцам ходили разведчики, они должны были взять языка. Однажды полковая разведка уходила к немцам из наших окопов. Их разведка была очень опасна, они почти каждый раз оставляли у немцев или на нейтральной полосе убитых. Убитые в низине разведчики лежали под жарким августовским солнцем неубранные, разлагались, и по утрам, когда поднимался туман, вся низина заполнялась трупным запахом, от которого воротило все внутри, тошнило, и кружилась голова. Когда нам утром приносили завтрак, мы не могли его есть и всё оставляли на день, когда поднимался ветерок и запах становился слабее. Наши окопы находились на склоне, выше нас тоже лежали трупы солдат, убитых еще в наступлении перед нами, эти трупы почернели и высохли, а внутренности издавали невероятно противный запах. В голове невольно проносилось: а дома ждут.

Внезапная тишина 29 августа насторожила нас. Немецкие пулеметы молчат. Справа и слева от нас люди ходят открыто. Затем мы увидели цепь наступавших в сторону немцев. Наконец, нам сообщили, что наш левый сосед, З48 стрелковая дивизия перешла в наступление. Приказали двигаться и нам. В 8 час. утра взводными колоннами двинулись вперед и мы. Наступали три дня, всё время преследуя немцев, шли по полям зрелой пшеницы, мяли и портили её. Сильных боёв не было, немцы отходили на очередной рубеж. К вечеру 3-го дня наступления наш 358 стрелковый полк вышел к большому оврагу и окопался по его краю. Впереди, метрах в 100, лежала пехота, еще дальше, метрах в 200 от пехоты находились немецкие траншеи, а перед ними проволочные заграждения в три кола. Наша пехота ходила на штурм этих траншей, но взять их не могла. Было ясно, что брать эти траншеи предстоит нам. Утром нас подняли с рассветом, на завтрак привезли рисовую кашу с бараниной и накормили досыта, напоили чаем. Приказали приготовиться к атаке. По сигналу белой ракеты мы поднялись и пошли вперед. Мы шли правильной цепью, и в нас никто не стрелял, пока мы не дошли до проволочного заграждения. Проходов в этом заграждении было сделано мало - всего два на весь батальон и возле них сразу же образовалось две громадные толпы. По ним сразу же был открыт огонь. Мы проскочили эти проходы в числе первых и сразу же ворвались в окопы, немцев в них не было. Впереди в направлении нашего движения лежала деревушка Кретово, примерно в 1 км от взятых нами немецких траншей. От деревни начинался пологий подъем и так же, примерно в 1 км, дальше, заканчивался гребнем. Все это, не считая деревушки, были пшеничные поля. Немцы вели огонь где-то с окраины деревушки. Правда, от деревни почти ничего не осталось несколько печных труб, колодезный журавль, несколько деревьев и бурьяны. Один пулемет был выдвинут в нашу сторону метров на 200, он беспрерывно строчил и нанес нашим наступавшим цепям большой урон, пока его не уничтожили. По мере нашего продвижения вперед огонь у окраины деревушки все усиливался, немцы вели непрерывный огонь уже из 2 и 3-х пулеметов. Пули беспрерывно свистели, срезали пшеницу, поднимали пыль с воем и визгом уходили рикошетом, цепь быстро редела, убитые и раненые падали беспрерывно. Ещё на проходах все подразделение смешались, хотя и шли примерно правильной цепью, но мы шли все вместе. …Внезапно я почувствовал удар по винтовке, посмотрел и обмер, в мою винтовку попала пуля, она ударила в затворную коробку как раз против живота и ушла рикошетом, порвав мне рукав, так самозарядная винтовка Токарева СВТ-176 спасла мне жизнь. В щеке затворной коробки пуля сделала вмятину и расщепила ложу. Я попробовал, винтовка стреляла. Как раз в это время я заметил, откуда стрелял пулемет и, тщательно целясь, выпустил туда все оставшиеся в магазине 9 пуль. Пройдя несколько шагов, я почувствовал удар в живот, как будто кто-то ударил в это место камнем. Я, не чувствуя боли, продолжал идти вперёд и только тогда, когда третья пуля ударила в ногу ниже паха, я почувствовал как кровь потекла по ноге. Я упал. Проходившему мимо меня командиру взвода я крикнул, что ранен, но он прошёл дальше вперёд, не обратив на меня внимания. Слева вперёд прошли Марат с Чудовских. Я, приподнявшись на локте, крикнул: «Марат, стреляй на ходу!» Они тоже не обратили на меня внимания, и прошли вперёд. И больше я их не видал. Они погибли там, на окраине деревни Кретово 3 сентября 1943 года. Раненый 2 пулями, конечно, не солдат. Я повернул и побежал назад. Пробежав метров 40, я услышал голос Тихого: «Лешка помоги хоть!». Я упал и увидел, что он лежит на боку, приподняв голову и облокотившись на локоть. До него было совсем близко, метров 20. В это время к нему подбежал его помощник Политов и ещё один наш паренек. Они взяли его подмышки и хотели тащить в тыл, но в это время его убило. Оказывается, в область колена ему попало три пули, когда его потащили, четвертая пуля попала ему возле носа, вышла в темя, вырвав полголовы. Смерть наступила мгновенно. Так погиб на моих глазах жизнерадостный и веселый электромонтер ЦММ Вятлага, наш однокашник. Все три мои друга отдали в этот день свои жизни ради счастья на Земле, сами его не испытав. После того, как убило Петьку, я снова побежал дальше, но вновь вынужден был залечь. Часть пулемётов к этому времени была, очевидно, уничтожена нашими наступающими войсками, и огонь чуть ослаб. В это время на гребень холма за деревушкой вышли две немецкие самоходные пушки «Фердинанд» и открыли огонь по траншеям, которые мы заняли. Этот обстрел был страшен. Выстрел и разрыв следовали одновременно, взрывная сила 88мм снаряда велика, потери от этого огня были большие. Окопы почти стало не видно за дымом разорвавшихся снарядов. Грохот рвущихся снарядов оглушал и контузил солдат, действовал морально. Бежать в обстреливаемые окопы было нельзя, и я побежал вправо. Пробежав метров 200, я наткнулся на подготовленную немцами пулеметную ячейку на краю оврага, уходящего в наш тыл. Я спрыгнул в эту ячейку, следом за мной бежал еще один солдат пожилого возраста, почти старик. Добежав до ячейки, он как-то странно остановился, я ему ещё крикнул: «Давай скорей». Он начал медленно выпрямляться, выронил винтовку и упал в мой окоп уже мертвый. На краю окопа он был смертельно ранен, а второй пулей убит. Я повернул его на спину, но признаков жизни уже не обнаружил. Наблюдение за полем боя продолжал. «Фердинанды», дав несколько залпов, отошли, но тут же из-за гребня того же холма вышли три танка. Они спустились к деревушке, прошли её, за ними двигались автоматчики. Наша пехота отошла в траншеи, только кое-где остались раненые и убитые. На моих глазах танки и автоматчики прошли по полю, где недавно шли наши цепи, где только что отступали они к траншеям, откуда только что убежал и я.

Выйдя из деревни, танки пошли медленно. Шедшие за ними автоматчики добивали наших раненых, которых не успели или не смогли взять наши отступавшие цепи. Видеть это для меня было невыносимо, я ведь тоже оставался у них в тылу. Крайний танк был от меня метрах в ста, и танки и автоматчиков я хорошо видел, могли увидеть меня и они.

Утром мы наелись жирной каши, а попили мало, стояла довольно жаркая погода, а я потерял из двух ран много крови, перевязать их было некому, а сам я не мог, да и было нечем. У убитого солдата я обнаружил флягу и в ней немного воды. Я её всю залпом выпил, но жажды не утолил. Кровь из ран текла всё время. Часть её свернулась, часть засохла. Весь бок и нога потеряли чувствительность, стали неуправляемы и связывали мои движения, правда, боли я не чувствовал. Жирный завтрак, жара и особенно потеря крови вызвали сильную жажду, пить я хотел до галлюцинаций, но воды больше не было. От сильного нервного перенапряжения, жажды и потери крови я ослаб и потерял сознание. Я думаю, что это было около 11 часов дня. Очнулся я не скоро. Дневной зной спал. Солнце начало клониться к закату. Стояла полная тишина, не было ни стрельбы, ни человеческих голосов, даже кузнечики не стрекотали. С великим трудом я встал на одну ногу и стал осторожно осматриваться и слушать. Танков не было, убитые лежали так же, я ещё удивился, что было их не так уж много, всего 19 человек. Наблюдал я долго. Меня мучила неизвестность: где наши, где немцы, куда дались танки? Что мне делать? Наблюдал я довольно долго и ничего не увидел и ничего не узнал. Стоять на одной ноге я устал, мне захотелось спать. Полез в боковой ус ячейки, там было немного соломы, а сверху было перекрытие. Уснул я или потерял сознание, не знаю, но, в общем, забылся. На этот раз очнулся скоро. День угасал, но солнце было еще высоко. Я еле-еле выбрался из своего убежища - мешали раненая нога и бок. Наконец, я с трудом поднялся на ноги и опять стал наблюдать и слушать и опять ничего не установил. Я все же решил выбираться из окопа и ползти к траншее, которую мы заняли утром. Поскольку мне из этой ячейки было уже не выбраться, я решил скопать один её край саперской лопаткой и выползти. Копать я начал там, где лежал убитый солдат. Засыпал его землей, все же копать придется меньше, а за работой потерял осторожность, и меня заметили. Совсем близко просвистела пуля, рядом в землю вошла вторая. Я не понял, откуда стреляют, но вроде бы из деревни. Откос был сделан, можно было выползать, но было ещё очень светло, и я решил ещё подождать и понаблюдать, отдохнуть и набраться сил. Осторожно наблюдая, заметил, что от деревни краем оврага в мою сторону идёт немец. Мурашки забегали у меня по спине. Идёт он только ко мне, заметили, когда копал. Мне от него не убежать, в плен он меня не возьмёт - я не могу идти, значит, его надо убить или убьет он меня. Все это чётко и ясно проносится в моих прояснившихся мозгах. Моя винтовка бьёт отлично, я её сам пристреливал, патронов у меня много, и я готовлюсь, может быть, к последнему в своей жизни бою. Проверяю, чист ли канал ствола, работает ли затвор, протираю мушку, кладу винтовку так, чтобы на пути полёта пули не оказалось соломины. Мне надо сделать один выстрел, но зато верный. Жду. Он идет не спеша. Смуглый, кучерявый, волосы черные, в одной рубашке, рукава засучены, на груди автомат. Он его даже не приготовил к бою. Он шёл просто пристрелить меня, но он, очевидно, кое в чём просчитался. Он думал, что моя ячейка дальше. Дальше такие ячейки, возможно, были ещё. Очевидно, он не думал, что я встречу его огнем. Он давно уже идёт у меня на мушке. Я не чувствую волнения, усталости - всё прошло. До него остаётся метров 40. Целюсь ему в грудь, нажимаю спуск. Он падает сразу, упав, не пошевелился. Винтовка остается в том положении, в каком я из неё стрелял. Вот теперь я чувствую усталость, сажусь отдыхать. Проходит минут 15, выглядываю - лежит. Это был первый убитый мной враг. Мне положительно сегодня везет, сколько раз я ушёл от смерти? Наступают сумерки, выползаю из окопа, взял с собой только винтовку и два заряженных магазина в подсумках, шинель и вещмешок бросил, каску и лопатку тоже. Жаль, в вещмешке русско-немецкий словарь, все учебники по физике, дневник и дорогие мне фотографии. Ползу в сторону траншей, прополз метров десять, дальше не могу. Нет, так не пойдет. Надо вставать, до траншей далеко, доползти не хватит сил. С трудом встаю, иду, опираясь на винтовку метров 50. Идти трудно, пшеница цепляется за ноги, но всё-таки иду из последних сил, надеяться мне не на кого. Встречаю воронку, падаю в неё, поворачиваюсь на спину, решил отдохнуть. Наверное, начинаю бредить: откуда-то появляется Рая Беспалова - моя подружка, за которой в школе пытался ухаживать, потом приходит мать с хворостиной, появляется смеющийся Вовка Портянов и говорит: «Чего разлёгся, давай пойдем». Просыпаюсь от внезапного артналета, но опять не могу понять, кто по кому стреляет. Бьют из минометов, мины рвутся рядом. Кому потребовалось обстреливать это пустое пшеничное поле? Стреляют - это хорошо. Я в воронке - значит в безопасности, следующий налет будет нескоро, может я успею добраться до траншеи. Иду, опираясь на винтовку как на палку, здесь пшеница вся смята, стало прохладней, и идти стало вроде легче. Иду метров 100, устал, падаю в изнеможении в межу на спину, смотрю на небо, оно все в звездах, а кругом тишина. Никуда не хочется идти, да и сил нет, страшно хочется пить, во рту сухо, даже слюна не образуется. Опять засыпаю или теряю сознание. Очнулся, нет, надо идти. Ногу и бок я давно уже не чувствую, начинает болеть грудь и живот, в штанине булькает кровь, она все идет, чёрт возьми-то, сколько её там? Это от ходьбы, если бы лежал спокойно, она бы не шла. С трудом поднимаюсь, надо не потерять направление, а то могу попасть к немцам, а если не попаду ни к своим, ни к немцам, мне все равно до утра не выдержать и чувствую, что если я упаду, мне больше не встать. Иду долго, отдыхаю стоя. Где же траншея? Вроде бы уже должна быть или я иду медленно? Иду дальше, наконец, до меня доносится тихий разговор. Оступаюсь в какую-то ямку, падаю, немножко лежу, отдыхаю, пытаюсь встать и не могу, чёрт с ним, теперь недалеко - доползу. Винтовку бросаю, прополз несколько метров - грязь, смотрю дальше лужа, а в ней звезды. Ведь это вода! А я так хочу пить! Лезу в самую лужу, пью воду вместе со звездами, но, оказывается, воды там почти нет, одна грязь, начинаю отплевываться. Внезапно гремят выстрелы четыре или пять, стреляют в меня из траншеи, крики, кричат не по-русски, в голове мелькнуло - немцы, все-таки попался. Из траншеи выскакивают люди, хватают и тащат меня туда, я не сопротивляюсь, да и соображаю плохо. Вдруг слышу голос Политова, он что-то говорит. Что это? - опять бред, или на самом деле. Шепчу «дай пить». Наверное, бред, Политов исчезает, появляются другие немцы, они что-то говорят, но они почему-то в нашей форме. Опять появляется Политов, несет полкотелка чистой воды, выпиваю одним духом, прощу ещё. Он говорит: «Больше нет, тебе нельзя больше, подожди попозже». Я говорю ему: «Я хочу спать, и я ранен, перевяжи меня, кровь идет». После того как я попил, мне сразу стало легче. Он укладывает меня на какую-то солому, укрывает шинелью, что-то говорит, но я моментально засыпаю. Просыпаюсь, кто-то будит, открываю глаза, начинает светать, будит Политов и говорит: «Я тебе ужин принес, искал медсестру да не нашел, сумку свою она оставила и сказала, чтобы брали кому что надо, я взял индивидуальный пакет и перевяжу тебя сам». Я ем кашу, её полкотелка, каша опять рисовая и опять с бараниной, кашу и полбуханки хлеба я съедаю моментально, выпиваю полкотелка холодного чаю, Политов говорит: «Если хочешь, ещё принесу, сегодня много осталось». Я знаю, почему сегодня много осталось каши, и отказываюсь. То ли от холодной каши и чаю, то ли стало холодней, то ли озноб начался, но я стал мерзнуть. Политов стал делать перевязку, штаны пропитались кровью и стали такие, как фанера, снять их стало невозможно. Он снял с левой раненой ноги обмотку, ботинок, а штанину отрезал до кармана ножом и выбросил вместе со сгустками крови. Перевязывая, он рассказал как погиб Тихий у него на руках. Чудиновских и Марата он не видел убитыми, но ему сказали, что их видели другие, их и нашего командира взвода убили под самой деревней. За весь день я не слышал с нашей стороны ни одного артиллерийского выстрела. Где же наши пушки и миномёты? Говорят, к вечеру подвезли гаубицы и минометы, а где они были, когда нас расстреливали пулеметы, когда нас безнаказанно расстреливали «Фердинанды», танки? Он рассказал о гибели многих знакомых курсантов. Я спросил: «Это какой же чёрт стрелял в меня возле самых окопов?» Он говорит: «А вот они». Они стояли тут же - маленький кривоногий казах и высокий татарин, они мирно беседовали в траншее, как вдруг услышали шорох и возню в грязи и сразу стали стрелять, хорошо ещё гранату не бросили. Я им сказал: «Дураки, стрелять не умеете». Татарин сказал, что они и не целились, высунули винтовки из окопов и стреляли.

Политов проводил меня в тыл. Метрах в 200 за траншеями стояла батарея 122 мм гаубиц, на батарею в повозке привезли снаряды, после их разгрузки подвода шла назад и взяла несколько раненых, в том числе и меня. Я распрощался с Политовым и больше его никогда не видел и его судьбы не знаю. Санбат развернул своё отделение в том овраге, из которого мы начинали наступать. Здесь мне сменили повязки, дали другое обмундирование, накормили, как следует, я хорошо выспался, и вечером вместе с двумя тяжелоранеными нас отправили в санбат.

29 сентября мое лечение закончилось, меня выписали. Из таких, как я, была сформирована и направлена в запасный стрелковый полк в г. Клинцы Брянской области команда в количестве 83 сержантов.

.Военные бури обошли южную Германию, здесь ничто не разбито, ничего не сгорело, нет ни разбитой техники, нет запаха гниющих трупов, нет искалеченных лесов и дорог, здесь все в порядке, все на месте, все поля аккуратно обработаны. Немцы отсюда никуда не эвакуировались, правда, они изо всех сил стараются не попадаться нам на глаза, и это весьма благоразумно с их стороны. Встречаются группы вооруженных немцев, которые пробираются на запад с тем, чтобы сдаться в плен американцам, с ними ведут борьбу разведчики, комендантские команды или специальные подразделения мотопехоты, чаще всего эти группы полностью уничтожаются. Солдаты и офицеры обычных воинских подразделений в связи с капитуляцией всей немецкой армии давно сдались в плен, на запад пробираются эсэсовцы, всякие каратели, члены полевой жандармерии, все те, кто чувствует за собой большую вину и, что даже в плену, им придется отвечать за совершенные злодеяния. Все это знали, а поэтому пощады им не было.

От Виттенберга мы отъехали километров сто, ландшафт начинает меняться, начинаются предгорья Рудных гор. Поля расположены не только на ровных местах, но и на склонах невысоких отрогов гор. Меняется состав сельхоз культур, здесь целые плантации клубники и хмеля. Здесь выращивают кукурузу, табак, кабачки, перец, сахарную свеклу. Сейчас готовят под них почву. Кое-что уже посадили. В поле народу немного, в основном старики и подростки, женщин почти нет, их никто не трогает, эти немцы не могут быть нашими врагами. Проезжаем города Ошац, Мюгельн, Дёбельн. В Дёбельне на перекрестке стоит командир полка со своими заместителями. Меня подзывает заместитель командира полка по строевой части усатый майор Добров, приказывает взять 6 подвод и возвратиться в Мюгельн за пополнением солдат для полка. Тут же выполняю это распоряжение и возвращаюсь в Мюгельн, это километров 10 назад. В Мюгельне солдат нет, их уже разобрали по другим частям. За пополнением же приехал и мой товарищ по офицерским курсам Коля Кравцов, на нем была шикарная кожаная куртка, коричневого цвета совершенно новая, но она ему была безнадежно мала, он подарил мне эту куртку, а я ему хорошие часы. Эту куртку я носил потом лет десять. Решили заночевать вместе, и поскольку время уже было к вечеру, не доезжая Дёбельна, свернули к фольварку, который, как сирота стоял на отшибе километрах в двух от дороги у подножья невысоких гор. Хотя по шоссе через города войска идут уже несколько дней, как ни странно в этом фольварке мы первые русские солдаты. Нас встречает настороженная тишина. Знаем мы эту тишину, она очень часто кончается взрывами гранат, автоматными очередями, а то и пулеметами. Мы настороже, кричим: «Эй, кто есть живой, выходи!» Видим в окнах испуганные лица, затем из фольварка, из его жилой части выскакивает человек двадцать женщин, это наши русские и польки, работающие в этом фольварке, рабыни XX века. Они бросаются нам на шеи, смеются, целуются со всеми нашими солдатами, бестолково толкутся, машут руками, никак не могут придти в себя и успокоиться. Говорят все разом. Но конец бывает всему, наконец, и они успокаиваются, приходят в себя. Начинаются расспросы, как всегда поиск земляков, как там дома, вопросов много. Наши ребята тоже успокаиваются, распрягают лошадей, задают им корму. Продолжаются расспросы, рассказы, начинают готовить ужин. Фольварк - это поместье немецких помещиков или бюргеров и кулаков. Их величина и благоустроенность зависела от количества земли и рабочих, от их богатства, естественно, что каждый помещик старался выжать из своего хозяйства как можно больший доход, рабочие этих фольварков простые немцы-рабочие, а особенно пригнанные из восточных стран, подвергались нещадной эксплуатации, никакими правами они не пользовались. Они приравнивались к рабочей скотине. Свиней кормили даже лучше, чем этих рабочих, свиньи должны расти и жиреть, рабочие жиреть не должны, значит, и кормить их должно соответственно. Их били, могли безнаказанно убить, могли отправить в концлагерь, чтобы убить там. Все наши пленницы были худы и оборваны, на ногах были немыслимые опорки, это отчасти еще и для того, чтобы кто-нибудь, не выдержав нечеловеческих условий содержания, побоев и голода, не вздумал убежать. Одежду для них доставляли из концлагерей, снятую с уничтоженных людей. Этот фольварк был средний. Большое 2-х этажное каменное здание делилось крыльцом по длине примерно на две одинаковых части. Слева внизу жили рабочие, вверху над ними жил хозяин с наемным помощником, который был и надсмотрщиком и завхозом. Хозяин - инвалид войны, потерявший на восточном фронте ногу до колена, ходил на деревянном протезе, носил кайзеровские усы. Жена у него умерла, два сына были на фронте, т.е. воевали против нас, было ему лет 45-50, было у него оружие, и был он, по словам наших землячек, скряга и сущий зверь, часто пускал в ход кулаки и трость, с которой он ходил. Оба этажа второй половины здания были заняты кладовками, где хранилось зерно, продукты и всякий инвентарь. Во дворе же находился большой, как бомбоубежище, погреб, где хранились скоропортящиеся продукты, в подвале, как почти у всех немцев, располагалась кладовая для консервированных продуктов и мастерская. Наискосок от этого здания располагался коровник со 120-ю коровами и свинарник, где было около 40 свиней. Весь довольно большой двор обнесен невысоким каменным забором, сложенным без всякого скрепляющего раствора из дикого камня. Женщины принялись за приготовление ужина, и мы не сразу разобрались, что они готовят на ужин и из каких продуктов, только, когда одна из них спросила надо ли готовить чай, мы сказали, что, конечно, надо. Какой же ужин без чая? Она сказала, что настоящего чая у них нет, что они не видели его уже три года, что есть морковный, так будем ли мы его пить? Смутная догадка пронзила мой мозг, я еще до этого заметил, что они начистили два ведра картошки. Про себя я подумал, что этого, пожалуй, многовато, но решил не вмешиваться, потом они что-то шептались, бегали. Мы с Колей, два лопуха, не сразу поняли, что они готовят нам ужин из тех продуктов, которые им отпускал хозяин. А продукты у них были: плохой хлеб, картошка, немного жиров и крупы, причем крупы той, которой они кормили свиней - смесь ячневой и кукурузной. Оказывается, пока мы тут беседовали двое или трое из них сбегали и подоили коров, покормили свиней, вот сколь велика сила привычки. Они были готовы еще угостить нас «хозяйским» молоком. О том, что у хозяина, на которого они по 3-4 года гнули спины с утра до вечера, полные кладовые и погреб всякой вкусной снеди, производимой их же руками, они даже в нашем присутствии боялись подумать - настолько они были забиты и запуганы и насколько в человеке велика иногда сила привычки. Мы подозвали своих ребят и пристыдили их, говорим: «Вы посмотрите, что они готовят себе и нам на ужин, одна картошка да к ней лук, зажаренный на каком-то эрзац-маргарине. Еще собираются напоить морковным чаем без сахара и хозяйским молоком без разрешения усатого майора». Ребята растерялись, поняли свою ошибку и тут же принялись ее исправлять. Взяв несколько девчат, они пошли, сбили замки с погреба и всех кладовок и натащили еды полную кухню. Нашли и принесли целый ящик настоящего французского шампанского, сардины, колбасу, окорока, сало, свежее сливочное масло и еще много чего. Сами девчата принесли большую коробку французского туалетного мыла, с которым они не умывались ни разу за все время своей каторги. Все умылись с этим мылом и мы тоже. Приготовление ужина пошло полным ходом и вскоре все сели за стол. Во время долгого неторопливого ужина женщины рассказывали как они жили и расспрашивали как живет наша Родина, о которой они ничего не знали все эти годы. Комната, где мы ужинали, была их общежитием в ней жило 22 человека, 8 полячек, 12 взрослых русских и двое русских детей. Полячки жили отдельно в отгороженном черными занавесками углу. И те и другие спали на нарах, каждая имела свой матрац, подушку и одеяло, простыней не полагалось. Посреди комнаты стоял длинный стол, ничем не покрытый. У входа в углу стояла большая плита, на которой готовили пищу 3 раза в день.

Роль поварихи выполняла одна полячка, вторая полячка была экономкой у хозяина. Хозяин ходил на протезе, с палкой и частенько пускал ее в ход, особенно когда был нетрезвый, а это случалось довольно часто. Был жаден и скуп и даже в праздники не кормил досыта. Работать с весны до осени заставлял весь световой день, земли у него было много, зимой работы было меньше. За все эти годы никто нигде дальше этого фольварка не бывал. За столом я сидел крайним, рядом женщина, ей - лет 35, она инженер-химик по образованию, родом из г. Горького, жена офицера-пограничника, попала к немцам в первые дни войны, вскоре попала сюда вместе с детьми, что следует считать редким исключением, т.к. рабынь с детьми немцы не брали, разве только что в первые дни войны. Дети, мальчик и девочка лет 10 и 12 работали наравне со взрослыми. Мать с детства в совершенстве владела немецким и французским языками, она лучше всех остальных владела собой, у немца работала наравне со всеми. К немцу наверх никто из нас не ходил, он нам просто был не нужен. Утром все встали рано, позавтракали, запрягли лошадей и собрались догонять свои части. Женщинам мы посоветовали идти в Дёбельн в комендатуру. Они вышли провожать нас на двор и тут наши планы немного изменились. На втором этаже в своих апартаментах сидел усатый майор у открытого окна, нам сказали, что это его обычная поза. Он зорко следил за всем, что происходит во дворе. Наши женщины сразу сникли и говорят: «Вы уедете, и он тут с нами расправится, у него есть оружие». Нам про него вчера много рассказывали и все плохое, у нас создалось мнение, что он тиран и негодяй, а с такими разговор во время войны был короткий: пуля - и все. Появление его в окне во время нашего отъезда было верхом наглости. Мы даже немного растерялись. Коля Кравцов выхватил пистолет из кобуры раньше меня и выстрелил прямо в его нахальную рожу, однако тот зорко следил за всем происходящим. Ждал этого и, когда прозвучал выстрел, то его в окне уже не было. Женщины заволновались и говорят: «Что же нам делать? Мы боимся тут оставаться». Мы послали своих ребят, чтобы они притащили его сюда, пообещав женщинам, что мы ему сейчас оторвем и вторую ногу вместе с головой. Вскоре ребята появились в том окне, где он только что сидел, и сказали, что его тут нет. Мы им говорим: «Ищите, куда он делся». Обыскали все комнаты, все кладовые в обеих половинах дома, но так и не нашли. Вероятно, он удрал через заднюю дверь во 2-й половине дома. Мы посоветовались и решили забрать всех женщин в Дёбельн и оставить их там, в комендатуре, вопросами перемещенных лиц занимались тогда они. Дали полчаса на сборы, предложили взять им у немца все, что они захотят. Они взяли кое-что из одежды, туалетного мыла, хороших духов, кое-что из посуды, но главным образом, продуктов, в общем, каждая навязала по хорошему узлу. До Дёбельна было километра четыре, всю дорогу шутили, смеялись, гадали, как майор будет кормить коров и свиней, как он будет доить коров и куда денет молоко. Его помощника все это время где-то не было. У комендатуры распрощались с девчатами и больше никогда с ними не встречались. Нам было грустно, а девчата даже всплакнули. Тут же я распрощался с Колей Кравцовым и тоже больше никогда с ним не встречался. Хотя часто вспоминал его, т.к. лет 10 носил его куртку. Полк в этот день мы не догнали. Заночевали в небольшой деревушке Зайда в южной Германии. В деревушке скопилось много войск, мы бы проехали ее мимо, но событие чрезвычайной важности задержало нас здесь до следующего дня. На улице стояла крытая машина, на ее крыше стоял репродуктор, машина была окружена крайне возбужденной толпой наших солдат. Когда мы подъехали к этой толпе, на нас свирепо зашикали. Мы почувствовали, что все ждут какой-то важной передачи. Спрашиваем, никто ничего не говорит или говорят, что сами ничего не знают, сейчас услышим. Репродуктор попискивал и потрескивал. Наконец, мы услышали знакомый голос Левитана: «От советского информбюро…» Он передал краткое сообщение о том, что 8 мая 1945 г. в полночь в Берлине подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии. Был зачитан этот акт. В заключение диктор сказал, что наиболее кровопролитная и опустошительная война в Европе, развязанная фашистской Германией, закончилась полной победой. Поздравил весь советский народ и воинов Советской Армии с окончанием войны, Трудно описать, что произошло дальше. Крики, а вернее, вопли радости сразу вырвались из груди всех присутствовавших. В честь победы поднялась стрельба в воздух из автоматов, винтовок, пистолетов. Все обнимались, целовались, почти все плакали. Плакали молодые, плакали старые, седые, прошедшие все ужасы войны - отступления, госпитали, голод, холод и нечеловеческий труд. Стреляные, битые, раненые, давленые, тонувшие, горевшие и все-таки оставшиеся в живых воины. Потерявшие на полях войны своих боевых друзей, командиров, товарищей, родных и близких, они плакали, не стесняясь своих слез. Кое-кто был не в силах выразить свою радость, такие сидели где попало, бессмысленно уставившись в землю, только слезы капали из их глаз на колени, на гимнастерки и на проклятую немецкую землю. И они их не вытирали. Наконец, все устали, обессилели и поуспокоились. Ужин в этот вечер не клеился, никто ничего не ел, никто ничего не пил. Все вспоминали прошедшую боевую жизнь, госпиталя, погибших и живых друзей. Начались воспоминания о Родине, мечта о скорых встречах. Когда замполит в беседах говорит о Родине, он имеет в виду весь Советский Союз и мы с этим согласны. Когда мы каждый в отдельности говорим о Родине, мы так широко не мыслим. Для меня Родина - это Соц-городок. Это речки Созим и Нырмыч, где я ловил щук, купался. Это леса, где я охотился за рябчиками и глухарями, это школа, где я учился. Эта земля вскормила меня, дала мне силу, поэтому, когда мы говорим о родине, мы говорим о разных вещах, кто вспоминает житомирские сады, кто воронежские степи, а кто кировские леса и болота, все говорят о своей родине, и никто не ошибается. В доме, где мы собрались, хозяев-немцев нет, они сидят рядом в погребе, вернее, хозяина нет, мы и не пытаемся выяснить, где он, он нам не нужен и не страшен. В погребе сидит невысокого роста очень хорошенькая немка, пухленькая, черноволосая, у неё розовые щеки, очень нежные пухлые руки, по рукам и по ней видно, что она никогда не знала, что такое физический труд, и вообще жила хорошо. Ей лет 35, у неё шестеро детей, самый маленький - в пеленках, значит, сукин сын папа прячется где-то рядом. Вероятно, он поступает разумно. Мы заходим к ней, она и ее дети молчат, она смотрит на нас глазами полными ужаса, мы видим, что она может упасть в обморок или закатить истерику. Поворачиваемся, молча уходим, немцев мы вообще не трогаем, мы празднуем свою Победу, они свое поражение будут оплакивать потом. Ночь почти не спим, выезжаем рано, едем с трофейной командой 117 стрелковой дивизии. От Дёбельна начинаются Рудные Горы. Это не самые высокие горы Европы, но все-таки это и не холмы или отроги, а самые настоящие горы. Я - житель северных равнин и лесов, вижу горы впервые, а поэтому смотрю во все глаза, удивляюсь. Дорога идет по краю пропасти, слева внизу метров сто, а может и двести течет маленькая, но бурная горная речушка, приток реки Мульде, ее не видно, там темно, но шум от нее местами доносится. За рекой горы уходят почти на километровую высоту. Дорога высечена в скалах и справа от нас отвесная скала метров на 20 высоты, а местами и больше. Кое-где дорога как коридор, над ней висит целая гора, ехать в таких местах страшновато, а вдруг оборвется. Догоняем полк на самой немецко-чешской границе. Полк стоит на отдыхе, приказано привести себя в порядок, все чистят сапоги, подшивают воротнички, бреются, надевают новое обмундирование у кого оно есть. После обеда подходим к г. Хомутов, немцы его переиначили после захвата Чехословакии на Комотау, от границы до него 12 километров. Останавливаемся на окраине города. Наша повозка остановилась как раз против парадного подъезда 4-х этажного дома. Дом не длинный, очень красивый, в нем всего 2 квартиры на этаже, зато в каждой квартире много комнат, они отделаны очень хорошо. Из подъезда выходит наш солдат, он бледный, весь как-то съежился и говорит: «Вон на втором этаже немец застрелил свою жену, детей и сам застрелился». Улыбки сползают с наших лиц. Идем смотреть. Действительно, на полу лежат двое детей, девочка лет 6 и мальчик лет 9, в кроватке грудной ребенок, женщина лежит на полу, неудобно скорчившись, под ней очень много крови, которая уже начала подсыхать, муж стрелял в нее несколько раз, сам он застрелился в кресле. Так он в нем и сидит, широко расставив ноги и свесив набок голову, правая рука висит почти до пола, на полу лежит «Вальтер», он в эсэсовской форме, без погон, на кителе партийный значок. Это фанатик, очевидно, какой-то чиновник, трагедия произошла 2 суток назад. Трупы уже посинели, их вздуло, кровь высохла, сильный трупный запах. Стоим, смотрим. Молча уходим, даже его поганый пистолет никто не хочет взять. Бессмысленная жестокость! Каким же надо быть извергом, чтобы перестрелять собственных детей, убить их мать. Трудно представить, что было бы, если бы вот такие изверги завоевали нашу страну. Неприятный осадок от этого убийства у меня остался на всю жизнь. За годы войны я видел многие тысячи убитых, убивал сам, трижды убивали и не убили меня, видел убитых женщин и детей, но то все было какое-то другое, а тут отец убил своих детей. Так очевидно думают и другие, но все молчат, и разговор на эту тему никогда не заводился. Личный состав вызывается в голову колонны, отсюда он пойдет пешим строем через весь город. Повозки приводятся в порядок, покрываются брезентом и пойдут отдельно. Полк строится подивизионно и побатарейно. Полк ведет командир полка, за ним три ассистента несут полковое знамя, затем идут его заместители, штаб, полковая разведка и все остальные. Во главе полка идет полковой духовой оркестр. Под звуки духового оркестра, а потом со строевыми песнями, проходим весь город. Весь город на тротуарах, это чехи и немцы приветствуют нас, машут руками, смеются, это еще больше подзадоривает нас, так печатаем шаг, что земля дрожит. Идем не только мы, идут и другие части. В центре города стоит наш командующий армией - генерал-полковник Пухов, со своими заместителями и командирами прошедших частей, это он делает смотр своим войскам, другие части идут также с развернутыми знаменами, с командирами и штабами впереди, все обозы сзади. Вид проходящих войск отличный, мы и сами стараемся изо всех сил не упасть в грязь лицом, как же - победители! С таким войском не только Германию, всю Европу пройти можно! Никакой усталости, никакой подавленности! За городом ждем свои повозки. Нас обгоняют танки ИС-3. Танки, названные так в честь Иосифа Сталина, они появились в конце войны, были более мощные, чем Т-34. Имели более мощную броню, улучшены другие тактико-технические данные. Наше восхищение вызывает пушка, она имеет калибр 100 мм, по длине и толщине похожа на телеграфный столб. Немецкие «Тигры» были вооружены 88 мм пушкой, ее бронебойный снаряд пробивал наши Т-34 насквозь. Пушки-сотки наших танков ИС-3 прошивали насквозь «Тигров», сбивали с них башню и со всех остальных немецких танков. Дождались своих повозок, едем дальше. Едем освобождать Прагу, там еще идут бои. Разгром Пражской группировки закончился только 11 мая. В это время мы были в 40 км от Праги. Недалеко от чешского города Жатец в д.Моцна, расположенной на железной дороге Прага-Карловы Вары. Здесь мы отдыхали 22 дня. Собственно говоря, война для нас кончилась еще 2-го мая, когда мы встретились с американцами. Когда шла битва за Берлин, нас туда не пригласили, очевидно, там хватало и без нас. Нашей задачей было как можно дальше продвинуться на запад, но немцы до самого последнего дня оказывали нам упорное сопротивление, стоившее им немалой крови, сделали все от них зависящее, чтобы сдаться в плен не нам, а американцам. В Рудные Горы, куда нас бросили в район отказавшегося капитулировать корпуса, мы тоже опоздали. По маршруту нашего движения части корпуса были разбиты за два дня до нас. На этот корпус было брошено громадное количество авиации и мотомеханизированных частей. На дороге, которая шла по ущелью от границы до Хомутова, тоже шли бои. Немцы с гор обстреливали наши войска из минометов и пулеметов, с дороги свернуть было некуда, наши войска стали живой неподвижной мишенью и понесли немалые потери. Кроме того, немцы, забравшись выше этой дороги, в удобных для них местах подрывали скалы и высокие деревья, которые падали на головы наших войск, а затем в пропасть, убивали и увлекали за собой людей, увлекали за собой в пропасть повозки, орудия, машины. Продолжалось это недолго. Вызванная по радио авиация, высаженный в горах авиадесант, подоспевшая мотопехота и специально созданные подразделения пехоты быстро ликвидировали немецкие подразделения в этой части Рудных Гор. Нам здесь воевать было уже не с кем. Сопротивление остальных частей этого корпуса немцев было сломлено только 18 мая, западнее нашего маршрута, но посылать туда нас, минометчиков, не сочли нужным. В этой деревне для нас окончательно кончилась война, кончилось движение вперед. Отсюда мы начали марш назад, на восток, на Родину.



  1   2




Похожие:

Муниципальная газета Веретейского сельского поселения iconМуниципальная газета Веретейского сельского поселения
Администрация Веретейского сельского поселения поздравляет всех жителей поселения со Всероссийским днем семьи, любви и верности!...
Муниципальная газета Веретейского сельского поселения iconМуниципальная газета Веретейского сельского поселения
Пусть он будет разным: ярким и веселым, романтическим и мечтательным, удачным и целеустремленным
Муниципальная газета Веретейского сельского поселения iconМуниципальная газета Веретейского сельского поселения
Казанской иконы Божией Матери — с 2005 года отмечается как День народного единства
Муниципальная газета Веретейского сельского поселения iconМуниципальная газета Веретейского сельского поселения
История праздника насчитывает практически 100лет. У этого праздника было несколько названий
Муниципальная газета Веретейского сельского поселения iconМуниципальная газета Веретейского сельского поселения
Неслучайно профессия моряка окружена таким романтическим ореолом, и каждый мальчишка мечтает стать капитаном дальнего плавания
Муниципальная газета Веретейского сельского поселения iconРешение Об исполнении бюджета Веретейского сельского поселения за 2011 год
Действуя на основании Федерального закона от 06. 10. 2003 №131-фз «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской...
Муниципальная газета Веретейского сельского поселения iconМуниципальная газета Веретейского сельского поселения
Этот праздник отмечался в Российской империи впервые в 1890 году в Варшаве, а в 1891 году уже в столице в Санкт-Петербурге
Муниципальная газета Веретейского сельского поселения iconМуниципальная газета Веретейского сельского поселения
День авиации и космонавтики. Это особенный день — день триумфа науки и всех тех, кто сегодня трудится в космической отрасли
Муниципальная газета Веретейского сельского поселения iconМуниципальная газета Веретейского сельского поселения
Женский День 8 марта наполнен улыбками, подарками и весенними подснежниками и мимозами. Каждая женщина в этот день стремиться быть...
Муниципальная газета Веретейского сельского поселения iconМуниципальный совет веретейского сельского поселения некоузский муниципальный район Ярославская область
Федерального закона от 30. 11. 2011 №361-фз «О внесении изменений отдельные законодательные акты Российской Федерации», в целях приведения...
Муниципальная газета Веретейского сельского поселения iconУтверждена решением Муниципального Совета
Веретейского сельского поселения «Дорожное хозяйство Веретейского сельского поселения на 2012 -2014 годы»
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©lib2.podelise.ru 2000-2013
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы