Память наша история. Война живет в душе переживших ее такими воспоми­наниями, и они никогда не смогут забыть ее, как не смогут забыть, что родились когда-то icon

Память наша история. Война живет в душе переживших ее такими воспоми­наниями, и они никогда не смогут забыть ее, как не смогут забыть, что родились когда-то



НазваниеПамять наша история. Война живет в душе переживших ее такими воспоми­наниями, и они никогда не смогут забыть ее, как не смогут забыть, что родились когда-то
страница1/2
Дата конвертации02.10.2012
Размер425.29 Kb.
ТипДокументы
источник
  1   2

Текст 1


Память — наша история. Война живет в душе переживших ее такими воспоми­наниями, и они никогда не смогут забыть ее, как не смогут забыть, что родились когда-то.

По-моему, помнить историю своего народа нужно не только потому, что память сохраняет человеческое досто­инство, но и чтобы видеть смысл своей жизни, чтобы не быть одиноким и беспомощным. Поэтому войну будут по­мнить, писать о ней, как стремились сохранить в летопи­сях наши предки все детали древней истории, — это необ­ходимо человеку, чтобы оправдать свое существование на земле.

Общая убыль (погибшие, умершие, пропавшие без вести и оказавшиеся за пределами страны) за годы войны составила 37,2 млн. человек (разница между 196,7 и 159,5 млн чел.). Однако вся эта величина не может быть отнесена к людским потерям, вызванным войной, поскольку и в мирное время (за 4,5 года) население подверглось бы естественной убыли за счет обычной смертности. Если уровень смертности населения СССР в 1941-1945 гг. брать таким же, как в 1940 г., то число умерших составило бы 11,9 млн. человек. За вычетом указанной величины людские потери среди граждан, родившихся до начала войны, составляют 25,3 млн. человек. К этой цифре необходимо добавить потери детей, родившихся в годы войны и тогда же умерших из-за повышенной детской смертности (1,3 млн. чел.). В итоге общие людские потери СССР в Великой Отечественной войне, определенные методом демографического баланса, равны 26,6 млн.

А разрушенные города, а затопленная и нашпигованная взрыв­чаткой земля, а изуродованные леса, а морально изломанные и фи­зически уничтоженные люди? Страшная тебе цена, война!


Текст 2

.

Пустеют наши библиотеки. Наплыв народу — в дни студенческих сессий и выпускных экзаменов. Много муд­рых мыслей пылятся на полках невостребованными, не­прочитанными. Мысль же о книгах на книжных полках отдельных квартир приводит меня в трепет. Эти книги — в массе своей — напоминают узников, замкнутых в оковы стеклянных шкафов, так и не допрошенных с пристрасти­ем. Подумать только — пять миллиардов книг во всех биб­лиотеках страны и тридцать — в шесть раз более — в до­мах людских. Узнать бы еще — сколько их, так ни разу и не раскрытых?

И вот уж грешная мысль неотвязно следует за мной. «Духовной пищей никого не удивишь», — может, не уди­вишь потому, что слишком много ее? Слишком доступна, близка, а оттого и цена ей меньше? Слишком легко по­пасть в музей — не оттого ли люди, живущие с ним по со­седству, так ни разу в нем и не бывали? Не потому ли есть москвичи, не знающие, где «Третьяковка»?

Нет ли печальной закономерности в таком постулате: дешево то, что доступно, дорого то, что редко. А если «ду­ховная пища» дешевеет рядом с нехваткой материального, не возникает ли переоценка ценностей? Переоценка, когда удивишь новомодной кофточкой, но не удивишь стародав­ними «Опытами» Мишеля Монтеня, «Войной и миром» Толстого, стихами Тютчева, старым мхатовским спектак­лем, записанным на видеопленку, или картиной Александ­ра Иванова «Явление Христа народу»?

Мне могут возразить, что высокая оценка кофточки от­нюдь не противоречит восхищению картиной Александра Иванова или достойной книгой. Согласен — но при одном условии: если кофточка, выстраиваясь в ряд с новомод­ными сапогами, дубленкой, диваном и ковром, в сознании человека не приобретает больше никаких иных свойств, какими могут обладать удобная одежда и нормальная об­становка. Если же одежда начинает обретать черты пре­стижности, «культурности», даже, если хотите, социаль­ности, если погоня за материальным оборачивается целью жизни, смещение ценностей в системе нравственных коор­динат становится совершенно определенной силой. Пре­увеличивая значение вещей, человек автоматически пре­уменьшает значение «пищи духовной».

(А. Лиханов)


Текст 3.


Потребность в пространственной и духовной террито­рии играет огромную роль в жизни народов, и именно она

наряду с другими родовыми потребностями вызывает борь­бу, которая зачастую переходит в войны малые и большие.

Эта потребность имеет и личностную форму в виде потребности каждого отдельного человека в неприкасае­мой духовной территории — это его внутренний мир, его душа, в которую он не хочет никого из посторонних впус­кать.

Каждый человек, особенно в юности и старости, нужда­ется в периодах одиночества. Уединение позволяет осмыс­лить свою жизнь, подготовиться к будущим делам, помеч­тать о них, мысленно «проиграть» предстоящие события.

Вокруг каждого человека имеется как бы невидимый круг, очерчивающий его духовную территорию. Этот круг у разных людей, конечно, разный: у одних (например, у экстравертов) он, должно быть, не столь велик, как у других (например, у интровертов), хотя возможны и ка­кие-то отклонения, связанные с возрастом и личностными особенностями. Это круг, внутри которого мы чувствуем себя комфортно, в котором наше существование наполнено внутренним смыслом. Это круг нашего уединения, нашего размышления о себе, это наше личное время, наши потаен­ные планы и мечты. Одиночество — это важнейшее усло­вие личностного и психического развития, и нужно со­здать такие условия, чтобы каждый мог удовлетворять эту потребность в духовной территории одиночества.

Каждый человек нуждается в общении с другими людь­ми, ибо без повседневного общения с близкими, родными и другими людьми человек жить не может. Постоянное одиночество может стать таким нетерпимым, что захочется спрятаться от него даже в смертной бездне. И в то же вре­мя, как это ни парадоксально, каждый человек нуждается в одиночестве. Это естественное проявление потребности в духовной территории. Точно так же и народы нуждаются в общении, сотрудничестве с другими народами, без кото­рого в современных условиях ни один народ не может жить и развиваться. Но в то же время каждый народ хочет жить по-своему, по своим идеалам и традициям. И он бо­лезненно переживает, когда другие вмешиваются в его жизнь, нарушают его обычаи и устои, когда другие пыта­ются диктовать ему свои законы и порядки.

Многие конфликты и недоразумения между людьми и между народами происходят из-за того, что ущемлена потребность в духовной территории. Особенно тогда, когда какой-то социальной группе, какому-то народу или его ча­сти кажется, что нарушена их духовная территория, что пытаются изменить их традиции, их верования. Нару­шение пространственной и духовной территории, которое сплошь и рядом встречается в жизни людей и народов, является одной из причин возникновения конфликтов лично­стных и национальных, а так как эти личности и народы вооружены современным оружием, то эти конфликты в ко­нечном счете кончаются убийствами и войнами.

(Л. Фридман)


Текст 4.


Будни. Они — сплошная беспробудность. Вечная забо­та. Тягучая скука. Непрестанный шум, время от времени прерываемый очередною неудачею. О, плохое настроение! А понедельник — это прообраз будней.

Да, тогда дело с жизнью обстоит плохо! Но нельзя пере­кладывать вину за это на «жизнь». У тебя не хватает ис­кусства жить; было бы глупо ожидать, что жизнь устроит тебе торжественный прием. Так что твори сам и преобра­жайся, иначе будни одолеют тебя. А в жизни нет большего стыда, чем быть побежденным — и не великаном, не могу­щественными врагами, не болезнью, а серою повседневно­стью существования. Итак — искусство жизни! Прежде всего: спокойно и мужественно смотреть в глаза врагу! Нам никогда не избавиться от будней. Они будут всегда. Они со­ставляют материю нашей жизни. И если праздник служит лишь тому, чтобы, подобно молнии, осветить серость буд­ней и обличить повседневность, то он нам вреден и мы не­достойны его. Только тот заслужил радость праздника, кто полюбил свои будни. Как этого добиться?

Этого можно достичь, отыскав священный смысл в своей будничной работе, погрузив его в глубину сердца и осветив и воспламенив повседневность лучом его света. Это первое требование, даже первооснова искусства жизни. Что есть ты во Вселенной? Каковы твои деяния перед Оте­чеством?

Ты еще этого не уяснил? Ты еще этого не знаешь? Как же ты живешь? Бессмысленно, слепо, тупо и бессловесно? Тогда легко постичь «сплошную беспробудность» твоих будней. И скуку, и плохое настроение, и все им сопутству­ющее.

Нельзя слепо воспринимать ежедневный труд как ли­шенную смысла работу по принуждению, как галерную пытку, как муку от зарплаты до зарплаты. Надо одумать­ся. Надо понять серьезный смысл своей профессии и за­ботиться о ней во имя ее высокого смысла. Надо серьезно отнестись к самому себе, а значит, и к собственной профес­сии, и к собственным будням. Будни остаются, но их необ­ходимо преобразить изнутри. Они должны наполниться смыслом, ожить, стать многоцветными; а не оставаться «сплошной беспробудностью».

Бессмысленно —>это безрадостно. Человек создан так, что не может жить безрадостно. Тот, кто кажется живу­щим без радости, непременно выдумал себе замену радо­сти. Радость должна, однако, вырастать из повседневного труда, пусть даже только в том смысле, что трудишься все лучше и лучше, повышаешь качество своего труда, переме­щаясь тем самым вверх по ступеням совершенствования.

Если же ты нашел высокий смысл твоего труда и ра­дость в его качестве, сможешь ли ты и после этого гово­рить о «сплошной беспробудности»? Жизнь станет для тебя тогда светящейся нитью. И взлет в твоей жизни обес­печен. Ведь радость высвобождает творческие силы; твор­ческие силы создают качество; а качество труда вызывает радость от труда.

Посмотри: так твои будни попадают в добрый круг ду­ховного здоровья. И теперь для тебя нет больше тягучих будней.

(И.Ильин)

Текст 5.


Когда перед нами открывается возможность поставить себя на место другого человека, которому плохо и, может быть, по нашей вине, то мы непременно почувствуем в душе беспокойство. Умение поставить себя на место дру­гого, сопереживать связано с единством, родством всего живого. Голос совести, порой невольно, внутренне звучит в каждом из нас. Хоть иногда многим хочется его заглу­шить. И действительно, если постоянно это делать, он ста­новится все тише. Но до конца не замолкает никогда. Ког­да человек пытается заглушить его, то постепенно расстра­ивается, т. е. внутри его нарушается четкий строй чувств, мыслей, правильного восприятия мира. Ведь голос совес­ти — это голос его духовного «Я», которое живет в каждом из нас и противоборствует «Я» наличному.

Вспомним Родиона Раскольникова из романа Ф. М. До­стоевского «Преступление и наказание». Он сознательно, из идейных соображений убил старуху-процентщицу, вро­де бы для блага других, близких ему людей. Но ко благу это не привело. А герой на протяжении всего романа муча­ется, томится, бродит по улицам, не находя покоя. Убив другого, пусть неприятного, чужого ему человека, он убил жизнь в себе самом. Рассудочное самооправдание не помо­гает ему, он казания. Он на коленях молится о прощении у матери-зем­ли. Это поведение человека, душевно раздвоенного, что от­ражено в самой его фамилии — Раскольников. Оно гово­рит о неумолимости совести — таинственного внутреннего судьи, выносящего приговор теоретику. Само преступле­ние уже является наказанием.

Кто же этот строгий обличитель, сидящий внутри нас? Это совесть. Веления совести согласны с десятью заповедя­ми Библии. Это законы, нарушение которых грозит распа­дом личности и обществу. Если бы все люди стали убивать красть, вести беспорядочную жизнь и т. д., это привело бы к хаосу и погибели человечества. В эту пропасть и пытают­ся затянуть нас силы зла, открыто разрушающие нравственность.

Мы не сможем изменить этот мир в лучшую сторону не изменив прежде себя, свой внутренний мир. К сожалению, зло и пороки прививаются к нам гораздо быстрее, чем впи­тывается чистота и любовь. И потому надо набраться му­жества и терпения в борьбе со своим внутренним злом, ста­раясь опираться на свою совесть.

(По Е. Соколовой)


Текст 6.


Давно замечено, что в наше время мир чувства особенно отчет­ливо противопоставляется миру интеллекта. Мы ориентированы на знание, науку, технику; достижения разума поражают разум. Силь­ный ум открывает новые способы производства; а что может дать ему сильное чувство? Что страсти? Разумный человек понимает свои обязанности, и на него можно положиться. А что делать чув­ству возле конвейера? И как чувством управлять?

Так возникает ложное представление о превосходстве разу­ма над чувствами, об антагонизме между чувствами и разумом, о пользе ума и бесполезности чувства. Будем помнить об этой опасности, размышляя о воспитании ума. Даже для удобного изу­чения, даже временно, даже в виде допуска не должны мы разде­лять ум и чувство. В «чистом виде» ум и чувство не существуют, не воспитываются и крайне опасны для человека и его окружения. Вода — соединение кислорода и водорода, но не кислородом и во­дородом утоляем мы жажду, а все-таки водой.

Развитый ум, соединенный с высокой совестливостью, называ­ется интеллигентностью. Это слово появилось в России в середине прошлого века, когда серьезное образование от дворян перешло к разночинцам, и снова обострилась вечная проблема «знание и нравственность». Аристократы отличались, как было принято счи­тать, благородством. Но чем будут отличаться новые образованные люди? В чем их благородство? «В интеллигентности» — был ответ. В благородстве духа. Так язык ответил на потребность обществен­ного развития, и появилось новое слово, перешедшее во многие языки мира. Интеллигентность то же, что и духовность, но в основе ее вера в правду, порожденная разумом и образованием. Интел­лигент — человек, соединяющий в себе знания и нравственность. На место дворянской родовой чести пришла честь интеллигента, которая состоит в уважении к разуму и правде.

В наше время образование снова делает грандиозный скачок, оно становится всеобщим. Следовательно, опять обостряется проб­лема знания и нравственности, ума и сердца. Самыми опасными людьми становятся не темные, необразованные работники — их все

меньше и меньше, а именно образованные, но неинтеллигентные. Выученные, но бессовестные. Умеющие добиваться своих целей, но не умеющие отказываться от них, если для их достижения прихо­дится прибегать к неправым средствам. Интеллигентность, которая прежде была уделом относительно небольшой группы людей, ин­теллигенции, теперь должна быть непременным качеством каждого человека.

Будем растить ребенка так, чтобы в этом мире на одного интел­лигента стало больше.

(По С. Соловейчику)

Текст 7.


Когда из машины вышли мужчина и женщина и, смеясь чему-то своему, приблизились к подъезду, старик поднялся навстречу. Увидев его, они приостановились, удивленно переглянулись.

- Мы уже и не ждали вас, — после первых приветст­вий стал оправдываться Мурод. — Решили, что не приеде­те, и отправились в гости. Когда же вы выехали?

- В полдень, сынок, в полдень. Как узнал, что ты звонил, сразу же собрался. Думал, что и не доберусь...

Да что же мы стоим, пойдемте домой. Вы же совсем замерзли.

Но старик не тронулся с места. Он испытующе смотрел на сына.

- Скажи, что случилось? Почему так поспешно вы­звал меня?

- Ничего не случилось. — От Мурода пахнуло водкой и табаком. — Просто соскучился...

Он в Москву едет на три месяца. От завода направляют учиться. Вот*, и хочет перед отъездом повидаться, — пояснила невестка. Она быстрее мужа уловила состояние старика, но поняла его по-своему и накинулась на Мурода: — Говорила же, незачем беспокоить отца в такую погоду...

- Едешь, значит, учиться... Слава богу, — сказал ста­рик. — А я, грешным делом, о чем только не передумал.

- Ну идемте же... — Взяв отца за локоть, Мурод по­вел его в подъезд.

Поднимаясь по лестнице во второй раз, старик всем сво­им немощным телом чувствовал, как он устал. Все невзго­ды долгого дня отозвались в нем сплошной неумолчной болью. Колоколом гудела голова, разламывалась поясни­ца. На какое-то мгновение у него появилось желание оста­новить сына и сказать ему: «Ты, сынок, не ведаешь, что делаешь. Если тебе действительно захотелось повидаться со мной, мог бы выкроить денек и приехать. Этим ты не уронил бы своего достоинства, а для меня встреча была бы праздником, я не устал бы молиться за тебя. Теперь же мне ничто не в радость. Как мог ты забыть, что я стар, немощен и что зимний путь не для моих костей? Как мог забыть ты?.. Ведь я отец твой...» Но ничего этого не сказал старик. Не мог он, не хотел признаться себе, что очаг, согревавший его все последние годы, давно уже холоден. В молчании он хоронил пепел истлевших надежд.

— Так едешь учиться? — безучастно переспросил ста­рик, когда они уже были на лестничной площадке и Му­род, достав ключ, копался в замочной скважине. — Учись,
сынок. Хорошее это дело — учиться.

Текст 8.


Родину, как и родителей, не выбирают, она дается нам вместе с рождением и впитывается с детством. Для каждо­го из нас это центр Земли, независимо от того, большой ли это город или маленький поселок где-нибудь в тундре. С годами, становясь взрослей и обживая свою судьбу, мы присоединяем к этому центру все новые и новые края, мо­жем сменить место жительства и переехать в провинцию; как ни парадоксально, «провинцией» в этом случае спосо­бен оказаться и большой город, но центр по-прежнему там, па нашей «малой» родине. Ее сменить нельзя.

«Малая» родина дает нам гораздо больше, чем мы в со­стоянии осознать. Человеческие наши качества, вынесен­ные из детства и юности, надо делить пополам: половина от родителей и половина от взрастившей нас земли. Она способна исправить ошибки родительского воспитания. Первые и самые прочные представления о добре и зле, о красоте и уродстве мы выносим из нее и всю жизнь затем соотносим с этими изначальными образами и понятиями. Природа родного края отчеканивается в наших душах на­веки. Я, например, когда испытываю нечто вроде молит­вы, то вижу себя на берегу старой Ангары, которой теперь нет, возле моей родной Аталанки, острова напротив и захо­дящее за другой берег солнце. Немало в жизни повидал я всяких красот, рукотворных и нерукотворных, но и уми­рать буду с этой картиной, дороже и ближе которой для меня ничего нет. Я верю, что и в моем писательском деле она сыграла не последнюю роль: когда-то в неотмеченную минуту вышел я к Ангаре и обомлел — и от вошедшей в меня красоты обомлел, а также от явившегося из нее со­знательного и материального чувства родины. Художни­ком человек становится лишь тогда, когда свои собствен­ные чувства он соединяет с общим народным и природным чувствилищем, в которые я верю не меньше, чем в совесть и истину, и в которых они, быть может, и проживают.

Я это еще и к тому говорю, что разрушенная отнюдь не сыновьим хозяйничанием

родина приводит и к духовному, и к физическому разрушению человека. Это вещи одного порядка.

Конечно, «малой» родиной может быть и большой го­род, вернее какой-то милый сердцу район города. У Булата Окуджавы — это старый Арбат, у Юрия Нагибина — Ар­мянский переулок. А вспомним Мандельштама:

В Петербурге мы сойдемся снова,

Будто солнце мы похоронили в нем.

Черты «малой» родины и дух ее, хоть в городе она, хоть в деревне, в творчестве писателя заметны всегда. Потому что «малая» родина — это не только природа в деревне и история в городе, но еще и человеческие взаимоотно­шения, уклад жизни и традиции живущих. Это и язык, и вера, и определенные склонности, вынесенные из самой земли вместе с ее солью. Это «родимые» пятна каждого че­ловека, а в писателе они видны в особенности. (В. Распутин)

Текст 9.


На дворе стоял 1940 год. В то время мы учительствовали в селе Карыж Глушковского района Курской области.

До полного благополучия было еще далеко, но в детдоме стали появляться первые признаки перемен. Дети понемногу станови­лись доверчивее, добрее. Потихоньку крепла дисциплина. И все же здесь по-прежнему держались старые порядки.

Сижу в учительской. Входит завхоз. Прервав разговор, обраща­ется к завучу:

— Нина Петровна, дай какую-нибудь девочку. Пусть ко мне до­мой ведро отнесет.

Голос у завхоза тусклый, ровный. Ни волнения, ни сомнения в нем нет. Обычное дело — отнести домой ведро ворованного са­хара. Только и всего.

То, что завхоз нечист на руку, тут знают все. Привыкли. Никто не подает голоса. И все-таки смотрю на Нину Петровну. Может быть, хоть на этот раз взволнуется ее сердце. Неужели даже не укорит! Очень живо себе представляю, как встанет она и гневно бросит ему в лицо:

— Слушай, Владимир Иванович, раз уж тащишь, так тащил бы
хоть сам. Тебе еще девочку подавай. Постыдись!

Но Нина Петровна к просьбе завхоза относится с полным пони­манием. Ведро-то тяжелое, а годы у человека не юношеские, как не помочь. Она выходит в коридор. Выискивает глазами кого-то и зовет:

— Лида, поди сюда. Помоги Владимиру Ивановичу отнести
ведро.

Девочка покорно берет доверху наполненное ведро и, изогнув­шись, волочит его вслед за размеренно вышагивающим завхозом.

Никаких продуманных намерений у меня не было. Все вышло само собой. Быстро, словно кто-то толкнул меня, я бросилась впе­ред и загородила завхозу путь. Задыхаясь, заговорила ему прямо в лицо:

— Куда это вы сахар потащили? А ну живо несите назад! Со­всем обнаглел! Средь бела дня детей обкрадывает. Только попро­буй еще!..

На щеках у меня красные пятна. Не послушается, вцеплюсь в ведро, драться буду, кусаться, а сахар не отдам.

Несколько секунд он смотрит на меня, словно пытаясь понять, какая муха меня укусила. Кажется, понимает. Молча мнется с ноги на ногу, и даже подобие румянца выступает на небритых щеках. Ничего не говорит. Берет из Лидиных рук ведро, возвращается и подрагивающими руками послушно ссыпает сахар назад.

Я ждала мести, подвохов, ругательств за своей спиной — неви­димой, но выматывающей нервы повседневной борьбы. Получи­лось совсем иначе. Буквально через несколько дней завхоз подал заявление и по собственному желанию покинул наш детский дом. Словно только того и ждал, пока кто-нибудь напомнит ему, что красть нехорошо.

Как мало понадобилось, чтобы пресечь это зло! Ни борьбы, ни нервов, ни жертв. Наверное, итог был бы в точности таким же, очу­тись на моем месте любой другой человек. Почему же воспитатели наши, в общем-то честные люди, предпочитали ничего не заме­чать? Оглядываясь назад, я и сейчас склонна полагать, что молча­ние — это даже худшее зло, чем воровство нашего недобросовест­ного завхоза. Быть может, и не пропащий был он человек. Поймай он хоть раз чей-нибудь укоряющий взгляд, услышь слово осужде­ния из уст своих коллег, ничего бы такого вообще не случилось. Но молчание (столь удобное для ленивых душ) одного сделало жули­ком, на других бросило тень соучастия.

(По Ф. Соколовой)


Текст 10.


Есть большое различие между экологией природы и экологией культуры, к тому же весьма принципиальное.

До известных пределов утраты в природе восстановимы. Мож­но очистить загрязненные реки и моря, можно восстановить леса, поголовье животных, конечно, если не перейдена известная грань, если не уничтожена та или иная порода животных целиком, если не погиб тот или иной сорт растений. Удалось же восстановить зуб­ров — и на Кавказе, и в Беловежской Пуще, даже поселить в Бескидах, то есть там, где их раньше и не было. Природа при этом сама помогает человеку, ибо она «живая». Она обладает способностью к самоочищению, к восстановлению нарушенного человеком равновесия. Она залечивает раны, нанесенные ей извне: пожарами, вырубками, ядовитой пылью, сточными водами. Иначе обстоит дело с памятниками культуры. Их утраты невосстановимы, ибо памятники культуры всегда индивидуальны, всегда связаны с определенной эпохой, с определенными мастерами. Каждый памятник разрушается навечно, искажается навечно, ранится навечно.

Можно создать макеты разрушенных зданий, как это было, например, в Варшаве, разрушенной нацистами, но нельзя восстановить здание как «документ», как «свидетеля» эпохи своего созда­ния. Всякий заново отстроенный памятник старины будет лишен документальности — это только «видимость». От умерших остают­ся портреты. Но портреты не говорят, они не живут. В известных обстоятельствах «новоделы» имеют смысл и со временем сами становятся «документами» эпохи, той эпохи, когда они были соз­даны.

«Запас» памятников культуры, «запас» культурной среды крайне ограничен в мире, и он истощается со всепрогрессирующей ско­ростью. На земле становится тесно для памятников культуры не по­тому, что земли мало, а потому, что строителей притягивают к себе старые места, обжитые и оттого кажущиеся особенно красивыми и заманчивыми для градостроителей.

Чтобы сохранить памятники культуры, необходимые для «нрав­ственной оседлости» людей, мало только платонической любви к своей стране, любовь должна быть действенной. А для этого нуж­ны знания, и не только краеведческие, но и более глубокие, объе­диняемые в особую научную дисциплину — экологию культуры.

(Д. Лихачев)


Текст 11.


Вдохновение — строгое рабочее состояние человека. Душевный подъем не выражается в театральной позе и приподнятости. Так же как и пресловутые «муки творче­ства».

Чайковский утверждал, что вдохновение — это состоя­ние, когда человек работает во всю силу, как вол, а не ко­кетливо помахивает рукой. Каждый человек, хотя бы и несколько раз за свою жизнь, но пережил состояние вдохновения — душевного
подъема, свежести, живого восприятия действительности, полноты мысли и сознания своей творческой силы.

Да, вдохновение — это строгое рабочее состояние, но у него есть своя поэтическая окраска, свой, я бы сказал, поэтический подтекст. Вдохновение входит в нас как сияющее летнее утро, только что сбросившее туманы тихой ночи, забрызганное росой, с зарослями влажной листвы. Оно осторожно ды­шит нам в лицо своей целебной прохладой.

Вдохновение как первая любовь, когда сердце громко стучит в предчувствии удивительных встреч, невообразимо прекрасных глаз, улыбок и недомолвок. Тогда наш внутренний мир настроен тонко и верно, как некий волшебный инструмент, и отзывается на все, даже самые скрытые, самые незаметные звуки жизни.

О вдохновении пишут много. Тургенев называл вдохновение «приближением бога», озарением человека мыслью и чувством. Толстой сказал о вдохновении, пожалуй, проще всех: «Вдохновение состоит в том, что вдруг открывает­ся то, что можно сделать. Чем ярче вдохновение, тем боль­шее должно быть кропотливой работы для его исполнения». Но как бы мы ни определяли вдохновение, мы знаем, что оно плодотворно и не должно исчезнуть бесследно, не ода­рив собою людей. (К.Паустовский)

Текст 12.


Когда человек сознательно или интуитивно выбирает себе в жизни какую-то цель, жизненную задачу, он вместе с тем невольно дает себе оценку. По тому, ради чего чело­век живет, можно судить и о его самооценке — низкой или высокой.

Если человек ставит перед собой задачу приобрести все элементарные материальные блага, — он и оценивает себя на уровне этих материальных благ: как владельца машины последней марки, как хозяина роскошной дачи, как часть своего мебельного гарнитура...

Если человек живет, чтобы приносить людям добро, об­легчать их страдания при болезнях, давать людям радость, то он оценивает себя на уровне своей человечности. Он ста­вит себе цель, достойную человека. Только жизненно необ­ходимая цель позволяет человеку прожить свою жизнь с достоинством и получить настоящую радость. Да, ра­дость! Подумайте: если человек ставит себе задачей увели­чивать в жизни добро, приносить людям счастье, какие не­удачи могут его постигнуть? Не тому помочь, кому следова­ло бы? Но много ли людей не нуждаются в помощи? Если ты врач, то, может быть, поставил больному неправильный диагноз? Такое бывает у самых лучших врачей. Но в сумме ты все-таки помог больше, чем не помог. От ошибок никто не застрахован. Но самая главная ошибка, ошибка роко­вая — неправильно выбранная главная задача в жизни. Ставя себе задачей карьеру или приобретательство, че­ловек испытывает в сумме гораздо больше огорчений, чем радостей, и рискует потерять все. А что может потерять человек, который радовался каждому своему доброму делу? Валено только, чтобы добро, которое человек делает, было бы его внутренней потребностью, шло от умного серд­ца, а не только от головы, не было бы одним только «прин­ципом».

Поэтому главной жизненной задачей должна быть обя­зательно задача шире, чем просто личностная, она не дол­жна быть замкнута только на собственных удачах и неуда­чах. Она должна диктоваться добротой к людям, любовью к семье, к своему городу, к своему народу, стране, ко всей вселенной. (По Д. Лихачеву)


Текст 13.


Роль книги и чтения в России трудно переоценить. Кни­га являлась главным источником знания, способом про­свещения и распространения образования. Нигде в мире, пожалуй, книга — и рукописная, и печатная — не играла столь значительной роли на протяжении столь длительного времени. Многие столетия чтение книг было по сути экви­валентно образованию: книга была и первым учебником, и способом самоусовершенствования, и образователем ума, и воспитателем сердца. Она одна воплощала в себе всю суть первоначального представления об образовании.

С «учения книжного» началось просвещение Руси при князе Владимире. Древнерусский летописец Нестор, отсту­пая от повествования, сложил настоящий гимн книге: «Ве­лика ведь бывает польза от учения книжного; книгами на­ставляемы и поучаемы на путь покаяния, ибо от слов книжных обретаем мудрость и воздержание. Это ведь реки, напояющие вселенную, это источники мудрости; в книгах ведь неизмеримая глубина; ими мы в печали утешаемся; они — узда воздержания. Велика есть мудрость... Если прилежно поищешь в книгах мудрости, то найдешь вели­кую пользу душе своей. Ибо кто часто читает книги, тот бе­седует с богом или со святыми мужами».

Чтение книг было не просто способом получения образо­вания, умственного и духовного развития. Это был и способ передачи культурных ценностей из поколения в поколе­ние, облегченный, по замечанию академика Б. А. Рыбако­ва, тем, что русская средневековая письменность в отличие от западноевропейской «основывалась на родном русском языке, а не на латыни, чуждой многим народам Запада (германским, кельтским, славянским). Русскому человеку достаточно было знать азбуку, чтобы приобщиться к куль­туре, а англичане, немцы, поляки, для того чтобы стать грамотными, должны были изучать чуждую им латынь...». Так изначально на Руси книга получила заведомо большие возможности для широкого распространения, чем в других странах.

Книги были и радостью, удовольствием, способом от­дохновения, праздником. В трудный для Руси период татаро-монгольского нашествия книги оставались той не­зыблемой ценностью, которая поддерживала дух народа. С. М. Соловьев пишет о том, что в то время «книга... про­должала считаться сокровищем; во время Тохтамышевой осады в Москву со всех сторон снесено было множество книг; книги усердно переписывались иноками, переводи­лись с греческого, составлялись сборники; вместе с книга­ми духовного содержания переписывались и летописи...». Книга поддерживала в трудную минуту, сохраняла единство народа, оставалась источником духовной силы и, ко­нечно, способом сохранения и передачи знания.

В последующие эпохи книга продолжала оставаться ок­ном в мир, духовным наставником и просветителем, а главное — учителем. (По А. Павловской)


Текст 14.


Нам нужно прежде всего найти точку слияния ума и сердца. Ведь ум — холодный, а сердце — горячее. «Вос­паленный ум» — признак болезни, «охлажденные чувст­ва» — признак сердечной беды. Как соединить несоедини­мое, лед и пламень, — и для того соединить, чтобы лед стал холоднее, а пламя — жарче? Чтобы и чувство и ум ре­бенка сильнее развивались?

Подступаясь к решению этой неразрешимой с виду за­дачи, прежде всего уточним, какой же ум имеется здесь в виду.

Не тот ум, который воспитывается с помощью кубика Рубика, головоломок и кроссвордов. Не тот ум, который позволяет способным ребятам быст­ро решать математические и физические задачи. Не тот ум, который живет в пальцах мальчика-технаря и позволяет ему творить чудеса отверткой и паяльником. Не тот ум, который даже и пятиклассника иного подви­гает на хитрейшие финансовые операции — да так, что он всегда остается с прибылью. Не тот ум, который развивается в девчонке, которая од­ним взглядом, одним словом может привлечь сердце изб­ранного ею мальчишки. Не тот ум, которым человек проникает в души других людей, видит их насквозь, управляя ими.

И даже не тот сметливый ум, с помощью которого иные люди обходят все неприятности на их пути, выворачивают­ся из самых трудных положений...

Все эти стороны ума по-своему важны и необходимы, без них не было бы ни науки, ни техники, ни общества, без них человеку не прожить. Эти свойства ума даются челове­ку природой, образованием, жизненным опытом, но воспи­танием дается, но для жизни важнее всего тот ум, о кото­ром пишет в одном замечательном своем наброске Пушкин:

От Западных морей до самых врат восточных Не многие умы от благ прямых и прочных Зло могут отличить...

Вот ум! Редкий ум различения добра и зла, ум для по­иска и познания правды, ум, который составляет основу человеческого духа и вместе с любовью определяет его силу.

(По С. Соловейчику)

Текст 15.


Природа кормила, поила, одевала человека, но она же, с ее волнующей, божественной красотой, всегда влияла на его дуплу, порождая в ней удивление, преклонение и вос­торг, о чем свидетельствует, например, художественная литература.

Прочитаем отрывок из повести Л. Н. Толстого. Этот фрагмент о том, как Оленин едет на перекладных из Мо­сквы на Кавказ. «...Как ни старался, он не мог найти ни­чего хорошего в виде гор, про которые он столько читал и слышал. Он подумал, что... особенная красота снеговых гор... есть такая же выдумка, как музыка Баха и любовь к женщине, в которые не верилось. Но на другой день, рано утром, он проснулся от свежести в своей перекладной и равнодушно взглянул направо. Утро было совершенно ясное. Вдруг он увидал, шагах в двадцати от себя, как ему показалось в первую минуту, чисто-белые громады с их нежными очертаниями и причудливую, отчетливую воз­душную линию их вершин и далекого неба. И когда он понял... всю громадность гор, и когда почувствовалась ему вся бесконечность этой красоты, он испугался, что это призрак, сон. Он встряхнулся, чтобы проснуться. Горы были все те же. ...С этой минуты все, что... он чувствовал, получало для него новый, строго величавый характер гор. Все московские воспоминания, стыд и раскаяние, все по­шлые мечты о Кавказе, все исчезли и не возвращались более».

Итак, красота гор развеяла все мелочное в душе, вызвав к жизни новые, светлые силы, облагородила человека. При виде величавых белоснежных гор, глубокой небесной сине­вы, морского простора, тихой березовой рощи, колосящей­ся нивы вдруг тает в душе задерганного жизнью человека вся накипь, всё мелкое, суетное, временное. Душа прика­сается к возвышенному и вечному. «Ив небесах я вижу Бога», — сказал про такую минуту наш поэт Лермонтов. Это, конечно, уровень восприятия красоты высокоразви­тым, культурным, именно цивилизованным человеком. Но несомненно, что всегда красота природы по-своему воздей­ствует на каждого человека и организовывает его сознание, воспитывает его, делает добрее, лучше, богаче.

Пейзаж — это красота, а красота — категория духов­ная. Недаром пейзаж издревле сделался объектом искус­ства, объектом живописи, литературы, даже музыки. Надо отдать природе справедливость, что при созерцании ее воз­никают в душе человека самые возвышенные, чистые, светлые чувства, высокие помыслы — ив этом драгоцен­ное, неоценимое свойство природы. (По В. Солоухину)


Текст 16.


По общему признанию, французы живут в мире, центром которого является Франция. Они поглощены своей историей и склонны верить, что именно их страна задала стандарты демократии, справедливости, государственных и за­конодательных систем, философии, науки, кухни и «умения жить». Поэтому, как правило, французы мало знают о дру­гих народах (так построена их школьная программа) и относятся к ним снисходительно, веря в свою уникальность, В сравнении с французами русские не столь самоуве­ренны и эгоцентричны в любви к своей стране, так как их патриотизм — не только результат осознания величия до­стижений своей родины. Это чувство более органичное, эмоциональное. Оно выражается в почти физической при­вязанности русских к местам своего детства и молодости, болезненной ностальгии при расставании с родиной.

Особый характер русского патриотизма также истори­чески связан с культом власти и государства. В русской культуре любовь к родине неразрывно связана с любовью к родной земле, природному ландшафту и (против всякой логики) — к государству!

Государственность вообще имела в истории России и ее культуре особое значение. Русский солдат воевал «за веру, царя и отечество»: само собой разу­мелось, что эти вещи неразрывно связаны. Исторически в русском патриотизме присутствует православно-государ­ственный элемент. Окруженный со всех сторон «иноверца­ми», русский народ выработал ощущение своей уникально­сти, исключительности и несхожести с другими народами. Это ощущение в течение нескольких веков накладывалось на мессианские идеи (о великом предназначении России в истории человечества) и усиливало их.

В результате всех этих переплетений русский патрио­тизм — не только культурный феномен, подразумеваю­щий любовь к своей стране (ее истории, природе, культуре и т. д.), но и своеобразное понимание судьбы России, ее особых отношений со всем человечеством, понимание ее «особого пути» и, так сказать, ощущение своего «истори­ческого одиночества». (А.Сергеева)


Текст 17.


Какое самое большое наказание для человека? Лишение свободы! Уже это одно показывает, какое огромное зна­чение имеет свобода для человека. Вообще под свободой понимают возможность народа, социальной группы или от­дельного человека в каждый момент своей жизни сделать выбор (а жизнь — это всегда выбор того или иного дейст­вия, деятельности, пути развития) в соответствии со свои­ми целями, желаниями, убеждениями и взглядами и нести ответственность за последствия своего выбора.

Последнее — ответственность за последствия выбора — очень важный компонент свободы, ибо когда народ, соци­альная группа или отдельный человек не желают нести ответственности за последствия выбора, то это не свобода, а вседозволенность, своеволие, попирающее все нравствен­ные и общественные законы и нормы взаимоотношений на­родов и людей. Ведь всякий выбор народа или человека затрагивает интересы и свободу других народов и людей. Поэтому народ или человек, не желающие нести ответ­ственность за свой выбор, становятся по отношению к дру­гим народам и людям агрессорами, преступниками.

Свобода — это важнейшее и первейшее условие разви­тия и прогресса каждого народа и каждого человека. По­этому свободу прославляют, поют ей песни, сочиняют гим­ны. Чингиз Айтматов сказал о свободе: «Свобода личности и общества — это наипервейшая неизменная цель и наи­главнейший смысл бытия, и ничего важнее в историческом плане быть не может, это наиглавнейшее прогресса, а ста­ло быть, благоденствия государства».

Самостоятельный человек чувствует себя свободным, а его свобода зависит от важности и величины доступных ему жизненных выборов. Образованный человек свободнее неграмотного, но у него больше ответственности за выбор, ибо его поступки влияют на его судьбу. Несвободного че­ловека наказывает кто-то (родители, сверстники, закон), а свободного человека за неудачный выбор наказывает в первую очередь жизнь. Свобода человека определяется источником наказания за ошибки: у свободного человека источник наказания в нем самом, его наказывает его соб­ственная совесть. Любую инициативу можно проявлять, любое творческое дело можно выполнять лишь будучи сво­бодным. Вне свободы невозможно никакое творчество, ни­какое новое дело, новое начинание, самостоятельная дея­тельность.

Однако нравственная свобода (т. ё. свобода выбора, ограниченная нравственными законами) каждого народа и каждого человека очень ограничена. Ведь народы и люди, живущие рядом, а их очень много, обступающие этот народ и человека со всех сторон, тоже хотят свободы, и они имеют на это не меньшее право. Следовательно, нравственная свобода каждого народа и человека кончает­ся там, где начинается свобода других народов и людей. (По Л. Фридману)

Текст 18.

Алексей Лосев, великий русский философ, ученый, ро­дился 23 сентября 1893 года в столице Области Войска Донского — Новочеркасске.

Учился в замечательной гимназии, которую вспоминал потом всю жизнь с благодарностью.

В семнадцать лет Алексей записал в дневнике: «Человек живет радостью». Источник радости юный Лосев увидел не во внешних поступках, а во «внутреннем духовном подвиге». Когда узнаешь подробности жизни Лосева, то начинает казаться, что вокруг него иногда не оставалось ничего живого, светлого, непогибшего. Один он возвышал­ся над обстоятельствами, хранил упрямое спокойствие и не унывал.

В апреле 1930 года Лосева арестовали. Четыре месяца одиночки и потом семнадцать месяцев заключения во внутренней тюрьме Лубянки. Пока он сидит в тюрьме, его клеймят за «идеализм» в газетах, а с высоких три­бун — как врага народа.

Арестовывают и жену Лосева. Ему дают десять лет ла­герей, Валентине Михайловне — пять. Лосева отправляют на Свирьстрой, ее — на Алтай.

В лагере Лосев оказался на должности сторожа дров лесной биржи. Лагерное начальство понимало, видимо, что на любой другой работе от больного туберкулезом, полуслепого очкарика никакого толку не будет. И вот Лосев сторожит по ночам дрова и, пользуясь уединением, обду­мывает свои будущие труды, сочиняет про себя повести и стихи.

Он путешествует взглядом по морозному ночному небу и пишет жене, что мечтал бы написать вместе с ней кни­гу «Звездное небо и его чудеса». Он благодарит Бога за

воз­можность караулить дрова по восемь часов в сутки и бо­лее всего боится, что дрова кончатся и сторожить будет нечего. I

И это в конце концов случается: Лосева со Свирьстроя собираются отправить в страшный Сиблаг. Он пишет жене: «Родной, вечный человек, здравствуй!.. Благоелов- ляю жизнь... Я весь, слава Богу, обворован, и теперь почти нет ничего...» И тут же он пишет: «Все собираюсь жить...» Пережитое за два арестантских года — «только предисловие». А ведь Лосеву уже почти сорок лет. Кто из его мучителей мог представить, что у этого «доходяги»-профессора большая часть жизни еще впереди! Впереди — грандиозный труд его жизни — восемь томов «Истории античной эстетики», долгие годы сосредоточенной работы, любовь учеников, мировая слава...

Разве не чудом после этого предстает вся жизнь Алексея Лосева?

В тридцать третьем году Беломоро-Балтийский канал построили, и тех, кто выжил, выпустили на свободу. Так был освобожден и Лосев. Его освободили физически, но труды его оставались под арестом. Двадцать три года один из самых выдающихся и светлых русских умов не имел возможности публиковать свои труды. После войны он уже почти совсем ослеп, и с тех пор все свои работы он сначала слагал про себя, а потом диктовал, причем сразу начисто. Лосев должен был бы чувствовать себя заживо замурован­ным, но дух его не был пленен. Его более удачливые моло­дые коллеги иногда иронически недоумевали: «На что на­деетесь, Алексей Федорович?» Лосев отвечал с присущим ему юмором: «На археологию».

Когда его спрашивали о секретах долголетия и способах закаливания, Лосев говорил, что он не закалил, а запугал свой организм, тот не смеет и пикнуть.

Из лагеря он как-то написал жене слова, в которых, мне кажется, и скрыт секрет лосевского долголетия и не­сгибаемого духа. «Старайся на злобу отвечать любовью... Есть на земле и красота, и мир, и светлая глубина любви, и чистая нетронутость дружбы...»

(Д.Шеваров)


Текст 19.


«Все наши замыслы превращаются в прах... если нет детского желания учиться», — писал Василий Александ­рович Сухомлинский.

— Учение, — говорил он, — это прежде всего отноше­ния — отношение ученика к учителю, к предмету, к своей работе. Желание детей хорошо учиться — основа школы, без него школы нет. Учитель обязан возбудить и поддер­живать это желание постоянно.

Но учение — это труд, тяжелый умственный труд, по­стоянные усилия понять, запомнить, научиться, решить, усвоить...

Однако, заставляя трудиться, трудолюбие не воспита­ешь. Да, учение — труд, но это должен быть радостный труд, ибо только радостный, свободный труд воспитывает любовь ко всякой необходимой работе. Долг и радость в школе должны не расходиться, а сливаться в одно чувство.

Уже через несколько лет после того, как Сухомлинский принял школу в селе Павлыш, он поставил перед своими учителями такой вопрос: как сделать, чтобы все ребята ис­пытывали страсть к учению?

Не интерес — страсть!

Почему, спрашивал директор школы Сухомлинский, дети приходят в школу с огромным желанием учиться, тя­нут руки, просят, чтобы их вызвали, а через несколько лет, примерно к пятому классу, этот огонек постепенно угасает? В чем дело? В чем секрет?

Сухомлинский начинает титанический труд — ищет ответ на вопрос, который его мучит. Каждый день он хо­дит с урока на урок — то в первый класс, то в пятый, то в седьмой, то во второй... Почему дети теряют охоту к учению? Как воспитать страсть учиться? И не только директор бьется над этим вопросом — он сумел увлечь всех учителей в школе. Каждый пересматривал свой труд, даже самые опытные, те, что преподавали уже по тридцать лет и, казалось, все знали и все умели.

И вот что постепенно стало выясняться. Для того чтобы детям было интересно учиться, вовсе не обязательно делать каждый урок занимательным, не нужно развлекать детей, и придумывать что-то необыкновенное. Секрет интереса вовсе не в занимательности, а в успехах детей, в их ощу­щении роста, движения, достижения трудного.

Вчера не понимал — сегодня понял. Вот где радость! Вчера не умел — сегодня научился. Вот в чем счастье!

Выходит, чтобы дети хорошо учились, надо, чтобы они... хорошо учились? Парадокс?

Этот парадокс, наверно, и войдет в историю педагогики как «парадокс Сухомлинского»: чтобы дети хорошо учи­лись, надо, чтобы они хорошо учились.

Но никакого парадокса здесь, конечно, нет. Ларчик открывается хотя и не просто, но все же открывается: что­бы дети хорошо учились, надо научить их учиться.

Василий Александрович Сухомлинский считает, что ле­нивыми ребята становятся в самой школе оттого, что их с первых классов не научили любить школьный труд и не дали им почувствовать радость успеха в учении. Малоспо­собные от природы дети, конечно, есть, но и их способности могут быть разными, и они могут успешно кончить среднюю школу, если их не «глушить» двойками, если поддерживать каждое их усилие, если не внушать им, что они неспособные...

Испокон веков перед каждым учителем стоит две пары задач: обучать детей и одновременно воспитывать их; обучать детей и одновременно развивать их способности. А Сухомлинский показал, что все эти задачи фактически невозможно решить, если не поставить перед собой и не решить еще одну, такую же важную пару задач: вызывать страсть к знанию и учить учиться. (По С. Соловейчику)


Текст 20.


(1)«Чтобы хорошо писать, страдать надо, страдать, страдать…» – сказал Достоевский.

(2)Река жизни неумолима.

(3)Её поток беспощадно стирает и дробит даже твёрдые камни. (4)И тогда они ложатся на дно русла, как галька, а порою даже песок.

(5)Но дар особо сильных горных пород – устоять, не поддаться нивелирующему, сглаживающему движению воды.

(6)Тогда мы видим вдруг посреди бурного потока гордую скалу, утёс с ломаными, резкими отрогами, оставшимися почти в первозданной красоте…

(7)Так и в искусстве.

(8)Надо обладать очень сильным характером, чтобы не раствориться, не растерять данных природой свойств.

(9)Нужно, любя и ценя своё время, свой народ, находить свой голос, свою тему.

(10)Так поступали классики мирового и отечественного искусства.

(11)Потому они и остались в памяти человечества…

(12)Но подвиг их жизни, как правило, суров.

(13)Легенды о счастливчиках, пропевших свою песнь, как птичка божья, без заботы и труда, – миф! (14)Кровь и пот, страданье – за счастье творить.

(15)Труд, самоотверженный труд, подвижничество и зачастую одиночество отмечают жизнь художника. (16)Нужно с невероятной энергией и упорством, будучи уже сложившимся мастером, с каждым новым произведением, забыв об открывшейся дороге к славе, начинать новый страдный путь.

(17)Вот плата за честь называться талантом. (18)За радость, завоёванную в работе, невзгодах, спорах, наконец, в борьбе.

(19)Вот правда судьбы великих.

(20)Исключений здесь нет… (21)Только так художник может вписать новую страницу в историю мирового искусства.

(22)Искусство не прощает постоянных, хотя и маленьких уступок и полуправды. (23)Великолепное мастерство, владение цветом, рисунком, словом не могут заменить в искусстве главное – правду!

(24)Но не все, как мы знаем, выдерживают напор обстоятельств, стечения роковых эпизодов. (25)Наконец, сам быт предъявляет многие привлекательные и расслабляющие творческий импульс обстоятельства. (26)Непреложна аксиома – искусство требует всего художника.

(27)Полной отдачи.

(28)Тогда оно достигает миллионов сердец. (29)«Всего себя подай людям – вот что теперь надо в искусстве» – эти сокровенные слова великого Мусоргского были девизом творческой деятельности выдающихся мастеров прошлого. (по И. Долгополову)


Текст 21.

(1)До сих пор я не знаю: были у человеческого искусства два пути с самого начала или оно раздвоилось гораздо позже? (2)Красота окружающего мира: цветка и полёта ласточки, туманного озера и звезды, восходящего солнца и пчелиного сота, дремучего дерева и женского лица – вся красота окружающего мира постепенно аккумулировалась в душе человека, потом неизбежно началась отдача. (3)Изображение цветка или оленя появилось на рукоятке боевого топора. (4)Изображение солнца или птицы украсило берестяное ведёрко либо первобытную глиняную тарелку. (5)Ведь до сих пор народное искусство носит ярко выраженный прикладной характер. (6)Всякое украшенное изделие – это прежде всего изделие, будь то солонка, дуга, ложка, трепало, салазки, полотенце, детская колыбелька…

(7)Казалось бы, очень просто. (8)Потом уж искусство отвлеклось. (9)Рисунок на скале не имеет никакого прикладного характера. (10)Это просто радостный или горестный крик души. (11)От никчёмного рисунка на скале до картины Рембрандта, оперы Вагнера, скульптуры Родена, романа Достоевского, стихотворения Блока, пируэта Галины Улановой… (12)Но что же было вначале: потребность души поделиться своей красотой с другим человеком или потребность человека украсить свой боевой топор? (13)А если потребность души, если просто накопившееся в душе потребовало выхода и изумления, то не всё ли равно, на что ему было излиться: на полезные орудия труда или просто на подходящую для этого поверхность прибрежной гладкой скалы.

(14)В человеке, кроме потребностей есть, спать и продолжать род, жило две великие потребности. (15)Первая из них – общение с душой другого человека. (16)Она возникла оттого, вероятно, что душа – это как бы миллиарды отпечатков либо с одного и того же, либо с нескольких, не очень многих негативов.

(17)Вторая же человеческая потребность – общение с небом, то есть с беспредельностью во времени и в пространстве. (18)Ведь человек есть частица, пусть миллионная, пусть мгновенная, но всё же частица той самой беспредельности и безграничности. (19)Символ этой безграничности, конечно же, небо.

(20)…Кстати, и ступа ведь может быть произведением искусства. (21)Изящные уточки-солонки, деревянные ковши в виде лебедей. (22)Рубель, которым катали бельё, превращён в уникальное изделие. (23)Прясницы красноборские, валдайские, вологодские. (24)Цветы и солнца, птицы и листья деревьев, чаепития и масленичные катания – всё нашло себе место на этих прясницах, всё вплелось в общие узоры, в общую красоту.

(25)Ведь, казалось бы, не всё ли равно, к какой доске привязать кусок льна и сучить из него суровую нитку. (26)Но, значит, не всё равно, если вот они, сотни прясниц, и нет двух совпадающих по рисунку или резьбе.

(по В. Солоухину)


Текст 22.


Как противостоять сквернословию?

Прежде всего, не говорить плохих слов самому. Вклю­чить внутренний счетчик своего поведения, контроль из­нутри (кстати, самый действенный вид контроля).

Не нужно бояться быть белой вороной. «Все пусть, а я не буду». Но для этого требуется особый вид мужества, ко­торый в старину называли доблестью, это мужество,

по­множенное на благородство. Позиция «Я — исключение!» трудна и притягательна для личности. Трудна потому, что дружеские взаимоотношения в жизни далеко не всегда бы­вают со знаком «плюс». Над тобой и смеются, и подтруни­вают, и шутят, если ты в чем-то превосходишь своих дру­зей. Ах, ты не пьешь? Не куришь? Не ругаешься? Так если ты мне друг, я заставлю тебя выпить, я сам куплю тебе си­гареты, я не позволю тебе быть чище, чем я.

Попробуйте устоять в такой позиции. Попробуйте не ис­пугаться насмешек, презрения, даже одиночества. Моло­дой человек должен знать, что в жизни бывают периоды и в год, и в два, и в пять лет, когда нет рядом друзей, но есть семья (сначала родительская, потом собственная), есть учеба, работа. Отсутствие друзей можно и нужно выдержи­вать, не хватаясь за первого встречного, но и не презирая, не оскорбляя его.

Позиция «Я — исключение!» притягательна потому, что отвечает глубинным потребностям личности выделить­ся, проявить свою уникальность. Древнейшее требование «Познай самого себя» означает «задай себе высоту, совер­ши, попробуй, сотвори свой стиль поведения».

Чтобы быть «исключением», мы должны быть пассио­нарны, должны отказаться от инерции поведения. Мы не властны над речью других, но над собственной речью мы властны, это наше зеркало, и пусть оно не будет грязным.

Нравственная ценность физиологического целомудрия огромна. Точно так же можно беречь и целомудрие собст­венной речи. Если кто-нибудь один раз услышит от нас не­хорошее, постыдное слово — незримую планку нашего ав­торитета на прежнюю высоту мы уже не поднимем.

Если человек за свою жизнь не произнесет ни грубого, ни резкого, ни ядовитого, ни грязного слова — значит, этот человек уже сделал великое дело, через свою речь по­влиял на состояние национального языка — хранителя и конденсатора национальной совести.

  1   2




Похожие:

Память наша история. Война живет в душе переживших ее такими воспоми­наниями, и они никогда не смогут забыть ее, как не смогут забыть, что родились когда-то iconНаграждение юбилейными медалями тружеников тыла. Подготовила: Сергеева Т. А
Каждый человек хранит в памяти какой – то момент своей жизни, который кажется ему вторым рождением, переломом во всей дальнейшей...
Память наша история. Война живет в душе переживших ее такими воспоми­наниями, и они никогда не смогут забыть ее, как не смогут забыть, что родились когда-то iconНаше наследие. Забыть или не забыть? Слабая попытка осмысления проблемы через сопоставление времён с налётом автобиографичности
Позвольте поделиться с вами дорогие читатели, размышлениями по этому поводу. Скажу сразу я не претендую на истину в последней инстанции,...
Память наша история. Война живет в душе переживших ее такими воспоми­наниями, и они никогда не смогут забыть ее, как не смогут забыть, что родились когда-то icon«Чеченская война. Как это было?»
Мы знаем о ней ровно столько, сколько нам не опасно знать, чтобы не увидеть себя такими, какими мы есть. Но у этой войны есть свидетели....
Память наша история. Война живет в душе переживших ее такими воспоми­наниями, и они никогда не смогут забыть ее, как не смогут забыть, что родились когда-то iconДетские страхи Страхи школьников: какие они? У детей, точно так же как и у взрослых, есть свои страхи. Одни боятся чудовищ, другие того, что с ними может случиться что-то плохое,
Одни боятся чудовищ, другие того, что с ними может случиться что-то плохое, третьи – что они останутся без родителей, четвертые –...
Память наша история. Война живет в душе переживших ее такими воспоми­наниями, и они никогда не смогут забыть ее, как не смогут забыть, что родились когда-то icon«Забыть не имеем права!» В альбом «Забыть не имеем права»
Павла Шарова, ученика 7 «В» класса, и Анастасии Болговой, ученицы 8 «А» класса моу «Средняя общеобразовательная школа №1 с углубленным...
Память наша история. Война живет в душе переживших ее такими воспоми­наниями, и они никогда не смогут забыть ее, как не смогут забыть, что родились когда-то iconПлан мероприятий, посвященных месячнику оборонно-массовой и спортивной работы в мкоу «Частоозерская средняя общеобразовательная школа» в 2012-2013 уч году
«Я забыть никогда не смогу». Встреча с участницей блокадного Ленинграда В. Ф. Тайшиной 8-е кл
Память наша история. Война живет в душе переживших ее такими воспоми­наниями, и они никогда не смогут забыть ее, как не смогут забыть, что родились когда-то iconТрадиции новосельцев. Школа и ветераны
Дальний Восток. Там для него и окончилась в августе война с японцами. Бубликов Александр Николаевич приехал к нам недавно, из Грозного....
Память наша история. Война живет в душе переживших ее такими воспоми­наниями, и они никогда не смогут забыть ее, как не смогут забыть, что родились когда-то iconВнимание, викторина! Прошла война, прошла страда, Но боль взывает к людям: Давайте, люди, никогда Об этом не забудем. Пусть память верную о ней Хранят, об этой муке, и дети нынешних детей, и внуки наших внуков. О викторине
Для гитлеровцев этот город имел особое значение не только, как важный военно-политический, экономический и транспортный центр. Они...
Память наша история. Война живет в душе переживших ее такими воспоми­наниями, и они никогда не смогут забыть ее, как не смогут забыть, что родились когда-то iconПервая. Встреча
Утро. Серое и пасмурное. Начало каждого дня для меня одинаково, несмотря на то, что для других светит солнце. С того самого дня,...
Память наша история. Война живет в душе переживших ее такими воспоми­наниями, и они никогда не смогут забыть ее, как не смогут забыть, что родились когда-то iconПервая. Встреча
Утро. Серое и пасмурное. Начало каждого дня для меня одинаково, несмотря на то, что для других светит солнце. С того самого дня,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©lib2.podelise.ru 2000-2013
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы