Что такое домашнее насилие Отрывок из книги Современный ребенок. Энциклопедия взаимопонимания. Под ред. А. Я. Варги. – М.: Оги; Фонд научных исследований «Прагматика культуры» icon

Что такое домашнее насилие Отрывок из книги Современный ребенок. Энциклопедия взаимопонимания. Под ред. А. Я. Варги. – М.: Оги; Фонд научных исследований «Прагматика культуры»



НазваниеЧто такое домашнее насилие Отрывок из книги Современный ребенок. Энциклопедия взаимопонимания. Под ред. А. Я. Варги. – М.: Оги; Фонд научных исследований «Прагматика культуры»
Дата конвертации02.11.2013
Размер320.4 Kb.
ТипДокументы
источник

Что такое домашнее насилие

Отрывок из книги

Современный ребенок. Энциклопедия взаимопонимания.

(Под ред. А.Я. Варги. – М.: ОГИ; Фонд научных исследований «Прагматика культуры», 2006.)

Мы живем в жестокий век, у нас жестокие сердца. Правда, в Рос­сии что ни век, то жестокий: поколения за поколением детей растили с применением насилия: били, ругали, унижали, запугивали и в семье, и в детском саду, и в школе, и во дворе, и так далее и так далее. На­силие — статистическая норма. Это, однако, не означает, что у людей может выработаться привыкание к насилию. Как к боли нельзя привы­кнуть, так и к насилию. Оно причиняет страдания всегда. Просто если его везде много, то непонятно, как с ним бороться. Более того, не по­нятно, где оно, это насилие, как его распознать и чем можно заменить. Не бить ребенка, не ругать.его — а что же делать вместо этого, когда ребенок действительно ведет себя плохо?

Есть резон рассуждать о насилии в тех семьях, которые по старой советской терминологии назывались благополучными, и говорить о том, что такое насилие в недрах благополучной семьи, — в частности потому, что неблагополучная семья обычно своего неблагополучия не прячет. Ребенок, который терпит насилие в такой семье, скорее окажется в поле зрения социальных служб, даже при том, что инфраструктура подобных служб в нашей стране не сформирована совершенно — нет достойной законно-правовой базы, нет ювенильных судов, нет ходатаев по делам ребенка. Но все-таки семейный кодекс есть, административный кодекс работает, не заботиться о ребенке нельзя, процедура лишения родительских прав тоже работает. И что касается тех, кто оказывается в поле зрения таких, скажем, карательных служб, то тут ситуация трудная, но очевидная. Мы же обсуждаем проблему с теми, кто готов, прочитав нашу книжку, сказать себе: «Ага, вот у меня, вероятно, что-то не получается, или те симптомы, которые я обнаруживаю у ребенка, возможно, связаны с несовершенством наших семейных отношений, мне, наверное, нужна помощь...» Помощь не психиатра, конечно, это слишком радикально, ну а хотя бы психолога, к которому не так страшно обратиться.

Существуют разные способы классификации насилия. Традиционно различают:

1. Физическое насилие. Возникают ситуации, когда ребенку с пугающей периодичностью наносятся телесные повреждения. При этом существенно, что насилием это считается тогда, когда абсолютно доказано, что побои были нанесены преднамеренно. Как мы можем заподозрить подобное? Когда обнаруживаем видимые признаки. Факт физи­ческого насилия следует заподозрить, если ребенок со следами побоев явно старается утаить обстоятельства, при которых эти побои были получены. Когда синяки и шишки получены в честной драке, дети, как травило, не только не таятся, но готовы с гордостью демонстрировать их как боевой трофей. Ребенок, избитый дома, стыдится и боится по­баловаться. Он выглядит подавленным и грустным или, напротив, взвинченным и озлобленным, но всегда при этом неоткровенным и за­крытым.

Отдельно стоит обсудить многократные госпитализации ребен­ка не с травмами, но с различными заболеваниями. Так проявляется особый вид насилия над детьми — «синдром Мюнхгаузена». Мать (это важно, именно мать), нарушая режим кормления и ухода, если речь идет о младенце, или прибегая даже к лекарствам (к примеру, слаби­тельным), если это ребенок постарше, добивается врачебного вмеша­тельства, вплоть до помещения ребенка в стационар. Такие случаи наблюдаются значительно реже тех, когда человек «заболевает» или наносит повреждения себе, чтобы получить сочувствие или внимание близких, однако механизмы такого поведения схожи. Потенциальный вред, угроза здоровью ребенка при «синдроме Мюнхгаузена» очень высоки. Встречается подобный вариант насилия чаще всего в семье с одним ребенком, на первых годах его жизни, при возникновении у матери психического расстройства. Нужно сказать, что в остальном поведение такой матери может оставаться вполне упорядоченным. и случается, что ребенок страдает годами. Более того, мать представляется окружающим очень заботливой и внимательной, вот только ребенок — слабенький и болезненный». Если удается выяснить, что это не случайность, то мы имеем дело с физическим насилием. По-английски это называется child abuse — злоупотребление детьми.

2. Сексуальное насилие, или сексуальное злоупотребление. Имеются в виду самые разные типы и степени этого явления. Существует общая формулировка: под сексуальным насилием понимаются все те случаи, когда с помощью несовершеннолетнего человека некто получает сексуальное удовлетворение. Понятно, что это могут быть и контактные и неконтактные способы. Сюда относятся и растление и развратные действия, и непристойное обнажение в присутствии не­совершеннолетнего. То есть далеко не только случаи очевидного изна­силования, а самое разнообразное вовлечение несовершеннолетнего в сексуальные действия — не важно, гетеро- или гомосексуальные.

В российском законодательстве по закону преследуется то, что подпадает под определение педофилии. Считается, что любое сексу­альное взаимодействие с несовершеннолетним является в обязатель­ном порядке насилием, потому что ребенок не способен сознательно на это согласиться. Впрочем, к несовершеннолетним относится и че­ловек семнадцати с половиной лет, и шестнадцати, и пятнадцати, и эта ситуация не вполне сопоставима с той, когда речь идет о пяти-шести-летних детях. Как свидетельствуют публикации, наиболее актуальна проблема сексуального насилия в англоязычных странах — США и Ка­наде. В этих странах выявляется наибольшее количество случаев сек­суального насилия, и само понятие сексуального насилия трактуется чрезвычайно широко. В России ситуация совсем иная. Хотя в любых статистических таблицах первую строчку занимает физическое наси­лие, а не сексуальное (в том числе и в англоязычных странах), тем не менее, в особенности в США, сексуальное насилие всегда пребывает в фокусе внимания людей, занимающихся охраной детства,— с их точ­ки зрения, это наиболее актуальная проблема.

3. Эмоциональное, или психологическое насилие. Это очень слож­но уловимое и сложно выявляемое насилие. Но в случае обнаружения именно этого вида насилия психологу понятно, что делать — здесь ра­бота психолога может быть реально эффективной. И нашему читателю на ум прежде всего придут случаи, относящиеся к насилию такого рода.

Эмоциональным или психологическим насилием следует считать любые действия, которые наносят вред или ущерб психическому, эмоциональному состоянию ребенка. Признаком насилия такого рода служит появление у ребенка вследствие тех или иных воздействий со стороны других людей (взрослых или детей) симптомов психического и (или) эмоционального расстройства, а также нарушение психического и социального развития. Как подобный вид насилия проявляется в повседневности? Крик, угрозы, оскорбления, жестокие или унизительные наказания, запугивание, шантаж, глумление и насмешки, отвержение дискредитация, обыскивание, подслушивание и подсматривание, обман, несоблюдение конфиденциальности и т. д. и т. п. Одним словом, все то, от чего страдает человеческое достоинство, что нарушает личностные границы, что подрывает доверие, снижает самооценку, способствует возникновению страха и тревоги.

4. Пренебрежение нуждами ребенка. Этот вид насилия отличается очень размытыми границами, потому что нужды у ребенка очень разные. Мы не будем говорить о том, что ребенка не кормят, не поят и не покупают ему зимней обуви, отправляют его в школу в легких тапочках, — не думаем, что это часть повседневной жизни

наших читателей. Проблемы возникают в тех семьях, где взрослые слишком заняты на работе и уделяют ребенку мало времени. Скорей всего, не то чтобы сознательно пренебрегают нуждами ребенка, но недодают ему тепла, внимания, поддержки, возможно, чувства защищенности и т. д.

Вот такова довольно грубая, но все же классификация видов на­силия.

^ Откуда берется насилие?

Нередко семейное насилие имеет причины психические. В основе насилия могут лежать особенности или заболевания нервной систе­мы. Агрессивное поведение, влекущее за собой насилие, может быть и у людей, страдающих повышенным уровнем тревоги, и у людей, страдавших от насилия в своей жизни, и у людей с расстройствами на­строения. Еще бывает так называемый бред «малого размаха»: в сферу бредовых переживаний вовлекаются близкие заболевшего, больному кажется, что его родные ему вредят, он начинает «защищаться»; опас­ность такого «преследуемого преследователя» очень высока.

Но в подавляющем большинстве случаев причины насилия не пси­хические, а психологические. Это либо проблемы во внутрисемейных взаимоотношениях, либо соответствующие культурные традиции.

Причины «внутрисемейные». Прямолинейного взаимодействие в семье не бывает. И любое взаимодействие, даже если оно принимая характер насильственного, развивается по законам кругового — по­лучаются некие круги насилия. Это кольцо насилия прослеживается в каждом случае, когда мы обнаруживаем такие ситуации. Насилие — это алгоритм семейного взаимодействия, который воспроизводится из поколения в поколение. Человек, в детстве терпевший насилии от близких, возвращает его своей собственной семье в отношении своего собственного ребенка и считает это справедливым и социально приемлемым. В русской культуре вообще «насилие» не воспринимает­ся как нечто сугубо отрицательное. Само слово «насилие» имеет общин корень с одним из главных слов русского языка «сила». Прибегнуть к силе и осуществить насилие — это очень похожие действия, оба на­правленные на достижение блага. «Родители наказывают детей, чтобы учить; без этого нельзя воспитать, нельзя вырастить...»

Однако возникают случаи, когда описанная гармония нарушает­ся, и тогда-то и обнаруживается «кольцо насилия»: тот, в отношении кого осуществляется насилие, не принимает его как благо, страдает. заболевает, задерживается в развитии, претерпевает изменения лич­ности, приобретает патологии характера. Да и тот, кто творит «благо« силой, испытывает тревогу, страх, депрессию... Разные люди травми­руются по-разному. Некоторые очень легко и быстро, другие, обладая природной выносливостью, высокой психической устойчивостью. страдают от насилия меньше. Важно помнить еще о том, что в опреде­ленном смысле все население России страдает от насилия. Социальное насилие присутствовало в жизни россиян на протяжении всей исто­рии нашей страны. Достаточно вспомнить крепостничество и черту оседлости, вековую нищету основной части населения, войны и го­лод, катастрофу семнадцатого года и установившийся тоталитарный режим с последующим террором... Известно, что посттравматическое стрессовое расстройство возникает не у всех перенесших психическую травму, но у большинства, и характеризуется такими симптомами, как крайняя эмоциональная и психическая возбудимость, агрессивность и жестокость, высокая тревожность и неустойчивость самооценки.

Итак, «кольцо насилия».

С одной стороны, это родители, которые плохо себя контролиру­ют, слишком импульсивные, неумелые, нетерпеливые — по разным причинам.

С другой стороны, это дети, которые провоцируют насильствен­ные действия в отношении себя. И эти провокации тоже могут быть совсем разной степени выявленности.

например, физическому насилию подвергается младенец. Это то, чем сейчас чрезвычайно много интересуются на Западе. Синдром детей, которых много грубо трясут. На самом деле, здесь возникает вот какая цепочка: с одной стороны, есть наблюдаемый результат — ребенок, которого часто и подолгу грубо трясут. Ребенок, получающий в связи с этим реальные повреждения, потому что у маленького ребенка совсем не трудно вызвать клинические признаки общего сотрясения. Для этого его совсем не нужно бить головой об стенку, достаточно очень сильно трясти за плечи. Что же это за мама, которая так де­лает? Может быть, уставшая, не уверенная в своих воспитательных способностях, не высыпающаяся, очень молодая женщина, сильно тревожащаяся, плохо себя из-за этого чувствующая, у которой ребе­нок действительно много кричит и мало спит. По самым разным причи­нам — быть может, он родился не очень благополучно или подвергся вредным воздействиям еще в утробе матери и у него уже есть какие-то нарушения, делающие его возбудимым, вызывающие плохой сон. Быть может, ребенок физически нездоров, а про это никто еще не зна­ет, у него, например, недостаточность ферментной системы и он плохо переваривает грудное материнское молоко — он все время голоден и с больным животом, поэтому беспокоится. Может быть еще масса причин. То есть с одной стороны — чрезвычайно беспокойный мла­денец, который выводит родителей из себя, с другой — истощенная, чувствующая себя бессильной мать; в результате — насилие. В принципе подобная ситуация вполне разрешима. Если сама мать ели ее близкие знают о возможности возникновения подобной ситуа­ции и отдают себе отчет в степени ее опасности и для ребенка, и для самой матери, они, надо думать, обратятся за помощью, хотя бы к вра­чу, наблюдающему ребенка; будут настойчивы в выяснении причин его беспокойности; убедившись, к примеру, что нет никакой болезни, а всему виной особенности темперамента ребенка, постараются орга­низовать режим так, чтобы мать могла передохнуть; быть может, посо­ветовавшись с семейным психотерапевтом, молодые супруги изменят что-то в своих отношениях; возможно, выяснится, что мать страдает послеродовым психическим расстройством — чем раньше его удается диагностировать, тем реальнее и эффективнее окажется терапия.

Причины социокультурные. Зачастую в семейной истории роди­телей, применяющих насилие к ребенку, можно обнаружить эпизоды, когда они сами, будучи детьми, подвергались насилию. С ними в дет­стве обращались плохо, жестоко, они имели жестких, холодных, раци­ональных матерей, испытывали эмоциональную депривацию, то есть недостаток эмоционального обмена со значимыми взрослыми; либо они росли в такой семье, где применялись наказания, и они считают это правильным или вполне допустимым.

Здесь уместно говорить о том, что существует некий социальный и культурный контекст, в котором возможно то, что мы как профессио­налы называем «случаями насилия в отношении ребенка», и то, что люди, которые прибегают к этим мерам, насилием совершенно не считают.

Есть традиция — использовать физические наказания как средст­во воспитания и прививания привычки к соблюдению социальных норм. В семье отражаются традиции и правила общества, и в россий­ской семье такая практика очень распространена. Достаточно почи­тать вполне идиллические описания детства в дворянской семье.

Взять хотя бы «Детство» Льва Николаевича Толстого. Мы обнаружи­ваем, что практика наказаний считалась правильной независимо от социально-экономических предпосылок. То есть совершенно ошибочно думать, что наказывают только в такой семье, которую описывает Максим Горький, — с жестоким дедом, вымачивающим розги для еженедельной порки внуков. И в дворянских, и в крестьянских семьях детей секли.

Многие историки пишут (и не без основания), что основным ре­гулятором внутрисемейных отношений в европейской цивилизации в Средние века и вплоть до XIX века был страх. Поддерживался этот страх, конечно, тем, что мы сегодня называем насилием, а также иде­ей авторитета отца и мужа, который на благо менее дееспособных женщин и детей должен был этот страх в них культивировать, чтобы оградить их от совершения неправильных действий и привить им бла­гие качества терпеливости и послушания. Это действительно было все­общей социальной нормой — маленьких принцев пороли так же, как и крестьянских детей, причем не только за конкретные провинности, но и профилактически, раз в неделю, например. Женщины в семьях с любым социальным статусом находились в том же положении: они могли часто подвергаться избиениям, и это воспринималось как нор­мальный элемент семейного уклада.

Наказывать следовало любого нижестоящего в семейной иерар­хии, и эта жесткая норма транслируется из поколения в поколение. Та­кова традиция вертикальной иерархии взаимоотношений в семье.

Нам с таким трудом удается внедрять представление о ненасиль­ственных моделях воспитания в России потому, что почти никто не считает наказания насилием. Сегодня для людей, почитающих себя «культурными» и «продвинутыми», слово «насилие» звучит плохо, но действия, подразумеваемые под ним, в особенности в отношении детей, безусловно, одобряются. Это рассматривается как форма заботы, беспокойства о будущем ребенка, неравнодушия, как критерий близкого родства. Часто говорят: «Чужому человеку на тебя наплевать, он и не будет ни кричать на тебя, ни критиковать, ни бить, в конце концов.

Это потому что ему, чужому человеку, безразлична твоя судьба. А вот я тебя учу, потому что люблю». Замечательна формулировка: «Я его учу розгами». То есть это на благо, полезно и правильно. Сегодня многие взрослые люди, когда обсуждаешь с ними этот вопрос, говорят: «Меня наказывали в детстве, и благодаря этому я чему-то выучился и, вообще, вырoc Человеком». Эта жесткая норма транслируется из поколения в поколение.

Когда человек, обращаясь за консультацией, описывает, как он ведет себя с ребенком, и специалист определяет это поведение как насилие, то этот человек переживает настоящий культурный шок. Очень редко, но случается, что одного этого оказывается достаточно, чтобы прервать цикл насилия и изменить этот алгоритм поведения.

Еще одна распространенная ситуация, о которой стоит сказать, когда родители не осуществляют сами насилия в отношении ребенка, но допускают его со стороны других лиц. Поясним на примере.

Обращение было со стороны сотрудников детского сада. Ребенка, мальчика из подготовительной группы детского сада, воспитательни­ца обнаружила в тот момент, когда он пытался покончить с собой рас­пространенным среди детей способом — через удушение. Он зацепил колготки за батарею в ванной комнате детского сада и затянул на шее петлю. Его обнаружили и отнесли в ближайшую поликлинику. Ребенок был жив. При осмотре на теле были найдены следы побоев, похожие на след от каблука. Когда ребенок очнулся, то сразу сказал: если его отправят домой, он непременно повторит попытку. Выяснилось сле­дующее: ребенок живет с двумя своими родственницами, с матерью и со старшей сестрой пятнадцати лет. Избивает его сестра. Мать — ду­шевнобольная, не выходила из дома и не пускала никого к себе. Она не была способна контролировать происходящее в семье. И это ситуа­ция, когда мать ребенка не истязала, но защитить его не могла. Исследования современных психологов показывают, что очень часто ребенок терпит насилие, когда семья не в состоянии оказать ему необходимой защиты и поддержки. Это семья, испытывающая какие-то трудности. Бывает так, что в самой этой семье даже нет практики наказаний, никто руки на ребенка не поднимает. Но эта семья считает, например, совершенно законным разного рода давление, которое ока­зывается на ребенка в школе, и готова проявлять полную солидарность со школьной администрацией. Возможно, собственные воспоминания и школьные травмы делают родителей безоглядно лояльными к школь­ной администрации. Традиция советской воспитательной системы, признающая приоритет государства над семьей в деле воспитания. очень сильна. Родителей убеждают в том, что они некомпетентны и несостоятельны, не способны добиться от детей ни дисциплины, ни стремления к обучению, любой проступок ребенка подтверждает в глазах общества несостоятельность семьи. Переложив ответствен­ность за развитие и социализацию ребенка, родители справляются со своей неуверенностью и тревогой, лучше себя чувствуют, меньше сомневаются в том, что они хорошие, правильные родители.

Когда в школе, обнаруживая у ребенка дисциплинарные проступки, требуют от родителей вмешаться, звонит учительница со стандартной жалобой, что у ребенка обнаружили сигареты, и говорит: «Примите меры». И меры принимают тем способом, который бытует в данной семье. При этом семья не задумывается о том, каким образом стало известно, что ребенок провинился. Тем, как учительница обнаружила у подростка сигареты, никто не интересуется. А если выясняется, что это произошло при досмотре, при том, что учительница залезла в сум­ку к ребенку, никому в семье не приходит в голову возмутиться. Вообще стремление вступать в коалицию с внешними структура­ми у семей наблюдается тогда, когда их уровень тревоги высок. Тогда возникает стремление переложить ответственность на внешние струк­туры.

Советская семья устроена на страхе личного участия. Роль семьи в воспитании и выращивании ребенка традиционно была занижена. Носителем «правильной идеологии» были, в частности, ясли, и госу­дарство всячески способствовало тому, чтобы грудные дети посещали ясли. А роль семьи — сверяться с этой идеологией, пока она растит ре­бенка. Получается, что контакт с носителями идеологии необходим по­стоянный, причем они всегда правы.

Сейчас вроде бы СССР закончился, но современные родители вы­росли в таких семьях, и этот способ растить детей может быть у них предпочитаемым.

^ Насилие и ребенок

Ребенок, как правило, скрывает, что он жертва насилия, и фак­ты насилия обнаруживаются нередко только после суицидальной по­пытки. Чем меньше возраст ребенка, тем к более травматичным спосо­бам суицида он прибегает, и самоповешение здесь на одном из первых мест. Работает и обратная логика —- если маленький ребенок пытался себя убить, высока вероятность того, что он подвергался насилию. Двенадцатилетний мальчик, совершивший попытку самоповешения, попал к психиатру с матерью. События происходили в так называемой благополучной, полной семье, состоящей из мамы, отчима этого маль­чика, самого мальчика и еще одного общего ребенка. Эта младшая се­стра появилась, когда ребенку было семь лет, а отчим вошел в семью, когда мальчику еще не было года, и ребенок своего отчима считал родным отцом. По пагубной российской традиции от ребенка скрыли факт усыновления. Он считал обоих родителей родными, и это было для него важным. Незадолго до рождения второго ребенка «доброже­латели» открыли мальчику глаза на истинное положение дел и стали его пугать, говорить, что теперь, с появлением «настоящего, родного» ребенка, он станет не нужным отцу, его не будут любить, он поймет, каково это «быть пасынком», станет чужим в собственной семье. Понятное дело, ситуация появления сестрички оказалась для мальчика высокотравматичной, она заключала в себе условия для возникнове­ния страха, тревоги, депрессии. Кроме того, появление этой сестрич­ки совпало с очень важным для него этапом — началом школьного обучения. У него были острые проблемы с адаптацией в школе, он не вполне справлялся с программой и учился не «на отлично». Семья же была ориентирована на успех и на поддержание своего социально­го престижа. Социальное давление и контроль в данном случае были повышенными — они жили в ведомственном доме, и ребенок учил­ся в школе, где также учились дети сослуживцев его родителей,— вся жизнь семьи происходила на глазах у окружающих. Для родителей были чрезвычайно важны успехи ребенка в школе —это «работало» на их собственный социальный статус и успешность. Сами родители вникать в школьную ситуацию не хотели, но реагировали на все сигналы, кото­рые получали из школы, и все предписания выполняли неукоснительно: наказать —наказывали, поощрить —поощряли, ответственность за воспитание ребенка полностью передали школе. В школе им были не­прерывно недовольны, такая же ситуация складывалась и дома. Мальчик чувствовал себя ненужным и отвергнутым. Его реакция бы­ла традиционна и предсказуема — побеги из дома. Он довольно бы­стро нашел себе компаньона, отлучки стали частыми, и пока он все-таки возвращался вечером, семья не обращалась за помощью, что также вполне объяснимо: обратиться за помощью значило для этих родителей уронить себя в глазах соседей, расписаться в своей несо­стоятельности, «вынести сор из избы». Справлялись своими силами: наказывали и бесконечно стыдили. Вскоре он начал отсутствовать сутками, приходилось прибегать к помощи милиции. В очередной раз когда история вышла за пределы семьи, это вызвало у матери абсо­лютную ярость.

Поздно вечером, когда закончилось разбирательство, когда мать всех уложила и собиралась закончить уборку и отправляться спать, о-в обнаружила, что на кухне уменьшилось количество варенья в одной из банок. Варенье было чужое. Мать разбудила мальчика, привела его в кухню, предъявила ему эту банку с частично съеденным вареньем, потребовала, чтобы он признался, и, когда он отказался признавать свою вину и согласиться с тем, что он вор и достоин наказания, то она ему сказала, что раз он так любит варенье, то не пойдет спать, пока не съест эту банку до конца. А банка была трехлитровая. Это истязание продолжалось до тех пор, пока у него не началась рвота — тогда мать ушла к себе и вернулась, услышав шум. А шум произошел оттого, что мальчик плохо привязал веревку к кронштейну, на котором крепится душ, и обрушился вместе с ним, пытаясь повеситься. История была по­том реконструирована, в том числе и по рвотным массам из варенья, в которых ребенка обнаружила скорая психиатрическая помощь, его госпитализировали с диагнозом «текущая суицидальная попытка» в психиатрическую детскую больницу, откуда и направили на консуль­тацию к психиатру.

Что это за история? Мы видим мать, которая совсем не пренебре­гает воспитанием своего ребенка, напротив, она озабочена тем, чтобы ребенок выполнял социальные нормы, чтобы он не воровал, хорошо учился, не убегал из дому. Чтобы этой цели достичь, любая мера с ее точки зрения не является жестокой. Обсуждая с психологами случивше­еся, она не считала даже возможным рассматривать свое поведение как насилие, полагая, что иначе ребенок не имел бы представления о том. что морально, что аморально. Отец при этом не вникал в ситуацию.

^ Насилие и мать

Принято считать, что насилие проистекает в первую очередь от мужчин. Однако в случаях насилия, приводящего к суицидальному ри­ску, наиболее уязвима пара мать-ребенок.

Есть клиническое исследование выборки случаев истинных суицидаль­ных попыток, совершенных детьми в возрасте от шести до десяти лет. Подобные случаи описываются как единичные. Выборка составила тридцать случаев, собранных почти за двадцать лет суицидологической практики. Это все без исключения попытки с тяжелыми медицинскими последствиями, совершенные высокотравматичными способами: по пытки самоповешения и самоутопления, падения с большой высоты, опасные для жизни самопорезы и отравления прижигающими веще­ствами. Так как это случаи незавершенного суицида, было возможно не только собрать сведения об обстоятельствах случившегося, но и получить отчет самих пострадавших. Во всех этих отчетах ключевой фигурой оказывалась мать ребенка. Мать — это фигура, к которой апеллирует ребенок с помощью последнего аргумента — суицида; это фигура, олицетворяющая для суицидента власть и угрозу быть ею от­вергнутым. К примеру, «отдам в детский дом» — типичная угроза с це­лью дисциплинировать ребенка.

Если посмотреть на крайние полюса континуума насилия по отно­шению к ребенку и на роль матери, то обнаружится следующее — оди­наково опасна для ребенка и такая нефункциональная, совсем плохая, как не заботящаяся мать, и «очень хорошая» мать, любой ценой желающая, чтобы социальные нормы были соблюдены.

Главенствующую роль в картине мира мать утрачивает постепенно, по мере взросления ребенка, во всяком случае, самоубийства подростков происходят не только из-за конфликта с матерью (часто

встречается конфликт с отцом, братом/сестрой и, конечно, со сверстниками).

^ Как обнаружить домашнее насилие

Мы поняли, что для людей бывает сложным идентифицировать нее виды насилия, то есть понять, что они именно его практикуют, сви­детелями его являются, в нем участвуют или даже ему подвергаются. Но если физическое насилие можно определить по внешним признакам, если в случае сексуального насилия критерии размыты, но все же есть маркеры, то когда речь идет об эмоциональном насилии, идентифицировать его намного сложнее.

Когда мы имеем дело с маленьким ребенком, эмоциональное угне­тение и эмоциональная депривация, которые, собственно, являются содержанием эмоционального насилия, обнаруживают себя прежде всего тем, что могут вызывать нарушение и искажение развития ре­бенка. Например, эмоциональное насилие в виде запугивания ребенка может вызвать у него психическое расстройство, которое называется элективный мутизм, то есть ребенок замолкает. Когда ребенок совсем маленький, его речь находится в развитии, и мутизм чреват нарушени­ем социально-психологического развития ребенка в целом. Речь, как главный инструмент общения, разрушена, ребенок с трудом научится читать, писать, не освоит коммуникативные навыки, и вслед за таким, казалось бы, локальным, речевым расстройством потянется целый шлейф нарушений в развитии. Если ребенок демонстрирует разные признаки расстройства настроения, или эмоционального расстрой­ства (без видимых причин бывает угнетен, подавлен, или, наоборот. возбужден, неадекватно агрессивен), то за этим тоже, возможно, стоит эмоциональное насилие. Однако детские страхи очень редко связаны с запугиванием. А вот когда ребенок угнетен, стремится к уединению, избегает общения, имеет расстройства сна и аппетита, мы обязательно должны подумать о том, не имеем ли мы дело с эмоциональным на­силием. Например, в ряду видов эмоционального насилия западные специалисты рассматривают даже принуждение к еде — когда ребенку просто говорят: «Доедай, даже если не хочешь», то есть не запихива­ют в него пищу силком, а принуждают словесно, часто искренне имея в виду заботу о здоровье ребенка.

На прием к психиатру привели шестилетнюю девочку, которая практи­чески ничего не ела. И там обнаружился пример такой чрезвычайно - ортодоксальной трактовки того, как необходимо заботиться о здоровье ребенка. У девочки был снижен вес. А показатели привеса играли ЩМ не последнюю роль в оценке эффективности работы детского сада. Ребенок должен расти и прибавлять в весе. И в тех детских садах, где этот показатель привеса был снижен, работники меньше поощрялись. Чтобы заставить эту девочку есть, ее в детском саду привязывали к стулу: связывали руки, приматывали полотенцами к детскому стуль­чику и кормили насильно. Выяснить это было довольно трудно, пото­му что ребенок был маленький, и, как бывает почти всегда, боялся об этом рассказывать.

Итак, любые виды психических и особенно эмоциональных рас­стройств у маленьких детей должны непременно наталкивать на мысль о возможном насилии. Почти всегда за суицидальным пове­дением маленьких детей стоит насилие, и чаще всего эмоциональное. К эмоциональному насилию относятся давление, запугивание, под­куп, разного рода шантаж, к которому прибегают родители, и разной степени открытости отвержение. Очень часто, когда это обсуждаешь с родителями ребенка, они говорят: «Я его не наказываю. Я никогда не лишаю его того, что он любит. Я, упаси Боже, не поднимаю на него руку. Я просто перестаю с ним разговаривать». На самом деле это чрез­вычайно травмирующий способ наказания, потому что, когда мать отказывается разговаривать с ребенком, он безусловно чувствует себя отвергнутым. Практика такого рода наказаний является эмоци­ональным насилием. Сюда же относятся разного рода унизительные наказания, когда в воспитательных целях проступок ребенка публично обсуждается, или его публично сравнивают с кем-то, или способом наказания избирается унижение достоинства. Спектр такого рода названий очень широк. Запугивание и угрозы — это как раз те случаи, да большинство взрослых не расценивают свое поведение как насильственное.

Тринадцатилетний подросток убегает из дома (недалеко, он ночевала чердаке своего же дома, а один раз его обнаружили соседи в лифте и привели домой). Это стало предметом обращения к психологу. Так бывает довольно часто — люди идут за помощью, когда «сор уже вынесен из избы», когда угроза социального порицания — от соседей, учителей и т.д.— становится реальной, что страшнее, чем признать проблему и обратиться к специалисту. При опросе выяснилось, что мальчик отстает в школе по точным наукам. А его отец продвинутый ученый — то ли физик, то ли математик,— профессор, много препода­ющий на Западе. Человек с высоким статусом, большое значение при­дающий тому, чтобы его сын именно в этой области обнаружил способ­ности. Он готов очень много усилий приложить и сам лично старался заниматься с ребенком по этим предметам.

Отец был невыдержан, нетерпелив, импульсивен, ужасно раздражал­ся и злился, потому что мальчик не понимал, с его точки зрения, со­вершенно элементарных вещей. Он никогда его не бил. Он только дер­жал в руках ремень. Отец гордился тем, что ни разу не тронул ребенка, но ремень всегда лежал рядом с учебниками на столе. Для этого отца было совершенно удивительным услышать трактовку его поведения как насильственного. В действительности же это, конечно, была угро­за— то самое постоянное эмоциональное насилие, в котором жил ребенок и которое послужило причиной его побегов из дома. Отец вполне готов был признать, что угроза была, но он гордился тем, что никогда дело не доходило до физического воздействия и что он тратит на ребенка столько сил. Он полагал, что хотя угрозы осуществлялись постоянно, его нельзя считать жестоким отцом, потому что собственно жестокости он никогда не допускал. А то, что сама эта угроза является эмоциональной жестокостью высокой степени, он не видел, его само­го в детстве били, заставляя учиться.


^ Что делать, если насилие есть

Иногда для прекращения семейного насилия достаточно, чтобы человек осознал, что он практикует насилие. Так было, например, в опи­санной выше ситуации с отцом-«воспитателем». Нужно было только помочь ему «убедиться и ужаснуться» и, разумеется, поддержать его. отдав ему должное как усердному и заботливому отцу. Вообще, в тех случаях, когда родители сами обращаются за помощью к психологу по таким поводам, можно сказать, что первый и самый трудный шаг к из­живанию насилия в семье уже сделан. Правда, зачастую ребенок уже получил психическую травму и без лечения ее последствий обойтись нельзя.

Человеку, который подозревает, что практикует семейное насилие. нужно идти на консультацию к психотерапевту и сначала думать: «Что со мною?» Необходимо консультироваться не только с психологом, но и с психиатром. Не следует бояться обращаться за помощью — шансы исправить ситуацию есть всегда.

Если сам человек за помощью не обращается, а никакие вразумления ближних на него не действуют, то за помощью должен обратиться тот член семьи, который осознал, что происходит насилие.

Сохранить нейтральную позицию в этой ситуации нельзя — либо ты жертва, либо насильник. Есть активное и пассивное участие в семейном насилии. Логика всегда одна: если я знаю о насилии и актив­но ему не противостою — я становлюсь соучастником.

Родителям важно знать, что в представлении ребенка второй родитель. даже если он ничего не делает, не поднимает на него руки и прочее, уча­ствует в насилии над ним, и именно так ребенок его и воспринимает.

Более того, если эта семья живет со старшими родственниками, то и бабушки-дедушки не остаются в стороне. Они либо в коалиции с детьми, покрывают их и тоже подвергаются насилию, либо заодно с родителями. То же самое касается старших братьев и сестер. Когда в семье присутствует насилие, сохранить нейтралитет не получится ни у кого.

Если наблюдатель насилия в семье не может вступить в активное про­тиводействие — стар или мал, слаб или робок, — то нужно отказаться отложной лояльности, необходимо обратиться за помощью вне се­мьи — к значимым родственникам или друзьям семьи, представителям власти и правопорядка.

Возможны всякие тонкие хитрости и уловки.

Например, один родитель, который находится как бы в коалиции с ребенком, потом, после эпизода насилия со стороны второго, приходит ребенку и так понимающе, из позиции «мы оба жертвы, но вот надо терпеть...» по-дружески уговаривает простить второго.

При этом понятно, что этот родитель сам выбрал быть жертвой,

- взрослый человек, сам поместил себя в эту ситуацию, сам может решать, прощать или нет и прочее, а ребенок не имеет выбора. Так бывает в случаях, когда речь идет о наказуемых формах насилия. Прежде всего, сексуального.

При диагностике насилия очень важна — и сложна — роль специалиста-психолога. Нередко бабушка, мать матери, подозревает насилие со стороны зятя в адрес внучки или внука и обращается за помощью. На самом деле вполне может оказаться, что она просто не хочет делить своих потомков (и внучат, и, разумеется, дочку) с зятем. Процедура выявления истинной мотивации в таких случаях плохо отработана во всем мире. Но во многих странах она хотя бы прописана, а у нас нет и того. Поэтому случаи наказуемого насилия очень часто служат орудием манипуляций.

К сожалению, нет у нас и инфраструктуры для оказания помощи детям, страдающим от насилия. Учитель в школе не может отправить ребенка к психиатру — нужно согласие родителей. Помочь может школьный психолог. Еще есть органы опеки, в которых учитель или г: :питатель может проконсультироваться. Всякие лобовые действия г лены, потому что мы никогда не можем быть уверены в том, что ребенок не будет наказан еще более жестоко. В нашей ситуации приходится работать индивидуально в каждом конкретном случае, однако исходить надо из того, что психологическая помощь, как правило, нужна и жертве, и агрессору. Но собственно процедуры, которую мы могли бы пошагово прописать, нет. В больших городах теперь есть сеть психолого-педагогических центров, и это место, куда можно обратиться или направить. Есть также телефонная служба экстренной психоло­гической помощи. Но всего этого, увы, пока явно не хватает.


^ Что делать, чтобы насилия не было

Есть вещи, которые должны быть безусловно запрещены. И в первую очередь — это какое угодно физическое воздействие.

Драться нельзя ничем — ни рукой, ни шариком воздушным: бить нельзя ни по какому месту. Приходится иногда читать о том, что мальчику можно дать подзатыльник, а девочку шлепнуть по заднице, мальчика по заднице нельзя. А если вы очень раздражены и ударили ребенка сгоряча, то это ничего — только повинитесь потом. Согла­ситься с этим невозможно. Любые формы физического насилия по от­ношению к ребенку неприемлемы. Прочувствовать это можно, если понять, что нет никакой разницы: отодрать ребенка за уши или ото­рвать ему ухо вовсе.

Замечательный детский хирург Станислав Яковлевич Долецкий был первым человеком, который вообще сказал вслух о том, что в советской семье могут жестоко обращаться с ребенком. Он обнаружил, что в хирургических приемных покоях детских больниц встречаются довольно часто дети со специфическими травмами, которые не мог­ли появиться у ребенка сами собой, в результате несчастного случая. Часто это были повторные травмы мягких частей головы, говоря про­ще — оторванные уши.

Каждый раз, когда хочется ударить, шлепнуть, дать подзатыльник ребенку, надо представлять себе это оторванное ухо — по сути, нет ни­какой разницы, и психологически для ребенка тоже.

Также должно быть наложено абсолютное табу на любое воздей­ствие, которое сопряжено с унижением.

Даже самый маленький ребенок чувствителен к унижению. Как физическую боль человек любого возраста чувствует, так же и душев­ную боль чувствует самый маленький малыш. Еще всегда вредно за­пугивание — это такая вещь, которая реально может вызвать эмоцио­нальные расстройства.

Особый разговор о сексуальном злоупотреблении. Сексуальное использование малолетнего ребенка — это всегда насилие, даже если оно применяется без жестокости, а осуществляется с помощью подкупа или обмана. Имеющийся в православной традиции строжайший запрет на инцест, как показывает практика, детей не спасает. Однако адек­ватная оценка происходящего имеет значение: пятилетняя девочка не может соблазнить отчима, а пятнадцатилетняя — вполне. Универсаль­ных рекомендаций нет вообще, а в подобных случаях — в особенности. Чего нельзя допустить ни в каком случае — это замалчивания, укрыва­тельства сексуального насилия в семье во избежание конфликта или разрушения семьи.

В заключение следует заметить, что ненасильственная модель се­мейного взаимодействия создается усилиями всех членов семьи в рав­ной мере. Семейная история, укоренившиеся в поколениях устойчивые схемы взаимоотношений не обязательно фатально предрасполагают к повторению сценариев насилия семейной жизни. Родители, вне за­висимости от их собственной компетентности или отсутствия таковой, способны обеспечить ребенку и поддержку, и защиту, и возможность развиваться. Необходимым условием является ненасильственное взаимодействие родителей между собой, недопущение родителями насилия в любой его форме, по отношению к себе. Уместно, впрочем, подчеркнуть, что информированность и представление о признаках и проявлениях семейного насилия позволяет своевременно обнаружить проблему и попытаться ее разрешить.


^ Насильники поневоле

Насилие, всякое — физическое, сексуальное, эмоциональное — происходит часто и во многих семьях, но совсем не всегда воспринимается как насилие всеми участниками этого процесса.

Есть, конечно, очевидные случаи, когда отцы, отчимы, дяди и прочие родственники мужского пола насилуют и/или систематически избивают маленьких девочек или мальчиков. Во многих других ситуациях насильник не считает, что он совершает насилие, жертва не считает, что подвергается насилию, и свидетель не понимает, что же он наблюдает. Муж с женой поссорились и подрались, но муж оказался сильнее жены и в пылу драки избил ее несколько тяжелее, чем собирался. Это что? Физическое насилие? Девять человек из десяти удивятся такому определению: «Семейное дело, с кем не бывает, ну повздорили, милые дерутся…»

В кросскультурной семье (русский и американка) однажды муж дал по­щечину жене. Жена решила с ним развестись, и, мало того, посадить его в тюрьму за физическое насилие. Живи они в Америке, так бы она и сделала. В России у нее это не вышло. В милиции очень смеялись, а муж сказал: «Ты еще глупее, чем я думал. У нас в семье это обычное дело. Папа маму бил, и я свою первую жену поколачивал». Против раз­вода муж не возражал, обиделся на то, что жена хотела его посадить в тюрьму.

А вот еще знакомый сюжет. Муж требует от жены секса. Если она отка­жет, то будет скандал — ссора на несколько дней. Жена соглашается, занимается с мужем любовью по принуждению и не знает, что являет­ся жертвой супружеского насилия.

Ребенок плохо себя ведет. Его отшлепали. Родители скажут: «Мы его учили». На самом деле по отношению к ребенку было осуществлено физическое насилие. Много ли тех, кого в детстве пальцем никто не тронул? А уж тех, на кого в детстве ни разу не накричали, совсем не найдется. Не дома, так в школе кричали, пугали как могли. Нормальное развитие россий­ского ребенка сопровождается таким эмоциональным насилием чуть ли не каждый день. Между тем стресс, который переживает ребенок в ситуации эмоционального насилия, ничем не отличается от стресса. который бывает при насилии физическом и сексуальном.

В свое время под нашим руководством была выполнена курсовая работа на кафедре психологии и педагогики Педагогического института (теперь университета). Среди студентов проводился опрос: какое самое неприятное школьное воспоминание? Оказалось, что для боль­шинства это крик учителя. Интересно, что не важно, кричал ли учитель на тебя или на твоего одноклассника. Быть жертвой или свидетелем насилия одинаково тяжело.

Любое систематическое насилие приводит к тому, что у жертвы и у свидетеля развиваются посттравматические стрессовые расстрой­ства. В обыденной жизни наиболее заметными признаками такого расстройства являются так называемые симптомы повышенной воз­будимости: раздражительность, нарушения сна, непослушание, труд­ности с концентрацией внимания, взрывные реакции, непроизвольная физиологическая реакция на событие, символизирующее или напоми­нающее травму. Например, если замахнуться рукой на битого ребенка, он может зажмуриться, отшатнуться, закрыться руками, испугаться. заплакать, несмотря на то, что столкнулся только с угрозой, а не с ре­альным насилием. Небитый же ребенок просто удивится. Симптомы повышенной возбудимости — это самые малые признаки посттравма­тического расстройства, которые могут вызываться бытовым насили­ем любого рода.

Есть, однако, еще одно следствие опыта насилия, которое в каком-то смысле страшнее вышеперечисленных. Пережитое насилие приво­дит к формированию сниженной самооценки. Ребенок делает выводы о том, чего он стоит в этой жизни, по тому, как к нему относятся значи­мые взрослые. Если ребенка обижают, унижают, бьют, пугают криком, угрозами, сексуально используют и т. д., то ребенок уверяется в том, что ничего лучшего он и не стоит, что все это он заслужил, потому что он плохой. Часто это иррациональное убеждение формирует всю его дальнейшую жизнь. Надо сказать, что такая же логика — и у взрослых жертв насилия. Они всегда спрашивают себя: «Почему это случилось со мной?» В случайных, иррациональных, жестоких и несправедливых событиях люди стараются найти логику и смысл: возмездие за грехи, собственное неправильное поведение, вроде провокации насилия, и некое ощущение своей общей мерзости, которая и есть причина про­изошедшего. У ребенка низкая самооценка приводит к тому, что он перестает искать доброе отношение к себе, стремиться к успеху. Пере­гни опыт насилия научит ребенка это насилие совершать, правда, теперь по отношению к более слабым и беззащитным. Многие взрослые преступники в детстве были жертвами насилия.

Пассивный свидетель насилия тоже испытывает негативные последствия этого опыта. Самое печальное из них — это ощущение беззащитности, и своей, и взрослого человека — жертвы. Непреодолимая безнадежная беззащитность — а затем либо смирение с этой мыслью — и появление покорной жертвы, либо яростный протест — и появление агрессивного насильника. Первый опыт насилия в этом случае обычно совершается по отношению к тому, кто мучил жертву на глазах ребенка. Знакомый сюжет: сын избил, покалечил, убил отца, который годами преследовал и терзал мать.

Получается замкнутый круг: насилие порождает насилие. Где есть насилие, там есть жертвы. Участники треугольника насильник—жертва—свидетель воспроизводят эти роли в следующих по­колениях и/или с другими людьми. Мало кому удается избежать этого состоятельно, без специальных усилий или помощи.

Крик, как уже упоминалось, самый знакомый вид эмоциональ­ного насилия. Многих детей крик парализует. Часто возникает пара­доксальная ситуация: ребенка хотят поторопить и сначала просто говорят «Быстрей, быстрей», потом начинают кричать — и та деятельность, которой ребенок занимался, пусть и недостаточно быстро, вовсе оста­навливается. Кстати, многие родители и учителя знают, что крик не приводит к требуемому результату, но продолжают кричать на детей. Зачем? (Человек не совершает бессмысленных поступков!) Например, чтобы криком снять собственное напряжение и тревогу; получить раз­рядку, несмотря на то, что ребенку расслабление взрослого стоит эмоци­онального комфорта. «Мне плохо, а я еще буду заботиться о том, чтобы ребенку было хорошо?» — с возмущением спрашивал один папа. Вы­сказывание, типичное для эмоционального насильника. Оно говорит о том, что насильник почти не отделяет себя от жертвы, воспринимает себя и ребенка в некотором смысле как одно целое. В семье, где эмоцио­нальное насилие происходит часто, существует негласное правило: «все члены нашей семьи должны чувствовать одно и то же одновременно». Особенно это верно по отношению к отрицательным эмоциям.

Пришла мама с работы, где ее начальник оскорбил и расстроил, накри­чала на своих домашних. Все ее родные теперь расстроены и оскор­блены. Все чувствуют одно и то же, эта непосредственная перекачка чувств сближает, напоминает людям, что они не чужие друг другу. Мама немного своего расстройства отдала, и ей полегче стало.

Часто про детей говорят: «Пока не доведет, не успокоится». Кажется, будто ребенок вызывает скандал, провоцирует взрослого человека. Накажешь такого ребенка, он поплачет, а потом быстро утешится. Пе­редал немного своего внутреннего беспокойства взрослому, и стало легче.

В тех случаях, когда человек не очень понимает, где кончается он сам, а где начинается другой человек, где его чувства и проблемы, а где чувства и проблемы ближнего, за что отвечает он, а за что — дру­гой,— легко возникает эмоциональное насилие. Его обижают, и он обижается, он позволяет себя оскорблять, унижать, мучить, потому что ему трудно отделить себя от чувств и действий другого. Он эмо­ционально заражается, вовлекается в переживание. Вот и образова­лась необходимая для осуществления насилия пара — насильник и его жертва. В семьях, где существует эмоциональное насилие, всегда пло­хо простроены границы личностей. Вернее, эти семьи состоят из людей со слабыми личностными границами. Ребенок — удобный партнер, потому что границы его личности слабы в силу возраста. Видели ли вы малыша, на которого мама, например, кричит, а он спокойно и сочув­ственно смотрит на нее и говорит: «Я понимаю, что у тебя был трудный день, мамочка. Давай я лучше расскажу тебе, как у нас в детском саду музыкальные занятия проходили»? Вместо этого он или пугается, или обижается — словом, заражается и вовлекается. Круг замкнулся.

Слабость личностных границ в каком-то смысле есть специфиче­ская черта русских.

Носитель народной мудрости и правды Платон Каратаев умел «жить миром», быть частью целого. Толстой пишет: «Платон Каратаев остался навсегда в душе Пьера <...> олицетворением всего русского, доброго и круглого <...>. Но жизнь его (Платона — Авт.), как он сам смотрел на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал». Вот эта способность быть счастливым оттого, что являешься ча­стицей чего-то большего, не имеешь самостоятельной ценности, до­стигается именно с помощью размытых границ личности, смазанной индивидуальности.

В русском языке нет понятия, адекватного английскому privacy. Это что-то вроде частной жизни, личной суверенности. Нет понятия — нет потребности. Душа нараспашку — вот что ценится. Это замеча­тельное понятие, аналогов которому нет в других культурах. В русской культуре выработались правила воспитания, позволяющие сохранять личные границы незамкнутыми. «Будь как все», «Тебе что, больше всех надо?», «Не противопоставляй себя коллективу» — дети часто слышат сентенции. Хороший ребенок — это послушный ребенок. Идеально, когда ребенок слушается и подчиняется, не спрашивая: «Почему так?» Взрослые не всегда могут объяснить, почему так, и в качестве аргумента говорят: «Потому что я тебе велел». Или: «Потому что я лучше знаю, как для тебя хорошо». Последний аргумент поражает искренней убежденностью. Дети верят. Мама лучше знает, пусть мама и отвечает, если что не так.

Жизнь родного ребенка — все равно не своя собственная, значит — чужая. Родителей обычно оскорбляют подобные рассуждения. Им кажется, что не брать на себя ответственность за жизнь ребенка, не управлять им,— значит как бы бросить этого ребенка на верную гибель. Объяснять свои требования — все равно что не доверять собственному родительскому авторитету, идти на поводу у ребенка. Держать себя в руках, не показывать свои чувства в непосредственном видеть — быть неискренним, отдаляться. Если взглянуть на дело с другой стороны, то получится, что беспрекословное послушание необходимо, чтобы осуществлять авторитарный контроль, а за ним, в свою очередь, скрывается неверие в здравый смысл и душевные силы воспитуемого, своего рода неуважение к нему. Согласимся, что возможность держать себя в руках требует несколько большей дистанции — имеешь дело все-таки не с собственной ногой или рукой, а с отдельным человеком. За привычную близость, за роскошь недоделанной индивидуации, в незакрытые границы личности мы платим огромной распространенностью в семьях насилия — прежде всего эмоционального, а часто всякого другого. В каждом поколении воссоздается новая историче­ская общность людей, поголовно страдающих явлениями посттравматического стресса, но не знающих этого. Не переплачиваем ли за куль­турную идентичность?




Похожие:

Что такое домашнее насилие Отрывок из книги Современный ребенок. Энциклопедия взаимопонимания. Под ред. А. Я. Варги. – М.: Оги; Фонд научных исследований «Прагматика культуры» iconУважаемые родители! Привожу список книг, которые я рекомендовала бы Вам почитать: «Современный ребенок. Энциклопедия взаимопонимания.»

Что такое домашнее насилие Отрывок из книги Современный ребенок. Энциклопедия взаимопонимания. Под ред. А. Я. Варги. – М.: Оги; Фонд научных исследований «Прагматика культуры» iconНаучных исследований
Наука (в экономике) как особый вид деятельности система научных исследований
Что такое домашнее насилие Отрывок из книги Современный ребенок. Энциклопедия взаимопонимания. Под ред. А. Я. Варги. – М.: Оги; Фонд научных исследований «Прагматика культуры» iconМуниципального учреждения «Управление образования»
«что такое хорошо и что такое плохо». В семье ребенок осваивает основы культуры материальной и духовной. В общении с близкими взрослыми...
Что такое домашнее насилие Отрывок из книги Современный ребенок. Энциклопедия взаимопонимания. Под ред. А. Я. Варги. – М.: Оги; Фонд научных исследований «Прагматика культуры» iconОсновы научных исследований: Уч пос./ Сост. Яшина Л. А. Сыктывкар: Изд-во СыктГУ, Сыктывкар, 2007. 71 с
Охватывает следующие разделы курса «Основы научных исследований»
Что такое домашнее насилие Отрывок из книги Современный ребенок. Энциклопедия взаимопонимания. Под ред. А. Я. Варги. – М.: Оги; Фонд научных исследований «Прагматика культуры» icon4 / 20 96 о путях совершенствования научных исследований
Тонкого, Огненного и Высших Миров, т е всего Мироздания, то вы, в первую очередь, будете оценены Там, Вверху! Руководителями Высшими,...
Что такое домашнее насилие Отрывок из книги Современный ребенок. Энциклопедия взаимопонимания. Под ред. А. Я. Варги. – М.: Оги; Фонд научных исследований «Прагматика культуры» iconРеволюция будет под черным флагом!
Что такое революция? Недовольные толпы людей, лень и неумение приспособится к жизни, которых заставляют их нарушать порядок жизни...
Что такое домашнее насилие Отрывок из книги Современный ребенок. Энциклопедия взаимопонимания. Под ред. А. Я. Варги. – М.: Оги; Фонд научных исследований «Прагматика культуры» iconРеволюция будет под черным флагом!
Что такое революция? Недовольные толпы людей, лень и неумение приспособится к жизни, которых заставляют их нарушать порядок жизни...
Что такое домашнее насилие Отрывок из книги Современный ребенок. Энциклопедия взаимопонимания. Под ред. А. Я. Варги. – М.: Оги; Фонд научных исследований «Прагматика культуры» iconКонсультация для воспитателей Что такое уголок книги?
Это особое, специально выделенное и оформленное место в групповой комнате, где ребёнок может самостоятельно по своему вкусу выбрать...
Что такое домашнее насилие Отрывок из книги Современный ребенок. Энциклопедия взаимопонимания. Под ред. А. Я. Варги. – М.: Оги; Фонд научных исследований «Прагматика культуры» iconМоу дод дюц «Детский парк им. Б. Г. Лесюка» Устройство байдарки
Энциклопедия туриста / Глав ред. Е. И. Тамм. – М.: Научное издательство «Большая Российская энциклопедия», 1993
Что такое домашнее насилие Отрывок из книги Современный ребенок. Энциклопедия взаимопонимания. Под ред. А. Я. Варги. – М.: Оги; Фонд научных исследований «Прагматика культуры» iconРабочая программа по внеурочной деятельности учащихся начальной школы «Здоровый ребёнок успешный ребёнок»
Квн, школьных обществ, олимпиад, соревнований, поисковых научных исследований и т п. И если внеурочная деятельность определена образовательным...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©lib2.podelise.ru 2000-2013
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы