Владимир Александрович Толмасов icon

Владимир Александрович Толмасов



НазваниеВладимир Александрович Толмасов
страница8/21
Дата конвертации28.10.2013
Размер4.17 Mb.
ТипДокументы
источник
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   21

дырками, вела к кабаку протоптанная тропинка. У самого крыльца

лохматый мужик в одной рубахе и обрезанных катанцах на босу ногу,

вихляясь и приплясывая, гнусавил:

Как у мене теща была -

Ворожина, старая карга.

Я у тещи в работе ходил,

Я у тещи сорочку пропил.

На обледенелом загаженном крыльце сидел другой. Обхватив грязными

пальцами плешивую голову, дрожа всем телом, он раскачивался

взад-вперед. На нем, кроме исподнего, ничего не было. Дементий с

Бориской толкнули дверь и вошли с облаком пара. В нос шибануло дымом,

крепким сивушным духом и какой-то кислятиной. В колеблющемся свете

лучин качались, мотались черные тени, под потолком клубился серый дым,

уходя в невидимую дыру. Копоть и сажа густо лежали по углам.

За одним столом спали, ругались, размахивали кулаками питухи, за

другим - скромно сидели двое посадских и поп в замаранной рясе и

душегрейке. Поп приставал к посадским, тыча в лица большим деревянным

распятием, скрипучим голосом говорил:

- ...Перед мором самым бысть затмение солнцу. А случилось то

перед Петровым днем недели за две...

Посадский с досадой отталкивал попа.

- Осади, не слюнявь кожуха!

Дементий шагнул к стойке, бросил на изрубленный мокрый прилавок

деньгу. Она зазвенела подпрыгивая. Целовальник - сплошь лысый, с

оттопыренными ушами - прихлопнул монету пухлой ладонью, подал Дементию

ковш водки и пирог с треской.

- Кушай, мастер лодейной. Никола зимний на носу, в праздник питья

не будет - не велено.

Бориске было тошно от кабацкого смрада. Огляделся с тоской.

Уронив голову на руки, поп скрипел:

- ...Солнце померче, от запада луна подтекала, и мор зело велик

был... - сжав пальцы, рванул себя за волосы. - Никон-отступник в те

поры веру и законы церковные казил! Николи забыть, все помним! (Казить

- искажать.)

Целовальник, делая вид, что не слышит поповских слов, вполголоса

говорил что-то Дементию. Тот молча, не торопясь, жевал пирог.

В другом углу рослый долгорукий питух в убогом вретище - на груди

крестик поблескивает - страшно матерился, стуча в грудь ядреными

кулаками. (Вретище - рубище, грубая одежда.)

- Эй ты, заткни пасть! - крикнул ему целовальник. - Тут государев

кабак.

Питух повернулся на лавке, оперся спиной о грядку стола, раскинул

ручищи.

- Ха! Государев... А я сам себе царь-государь!

Целовальник подмигнул стоявшему у выхода молодому парню в

нагольном полушубке, и тот бочком скользнул за дверь. Посадские, с

опаской поглядывая на дерзкого питуха, поднялись, заторопились к

выходу.

Дементий, бросив остатки пирога облезлому коту, который терся об

его сапоги, кивнул Бориске:

- Идем! Тут сейчас худо начнется.

На улице Бориска всей грудью вдохнул морозный воздух. У ворот

повстречали двух стрельцов, которых вел за собой парень в нагольном

полушубке.

- Отпировался детина, - сказал Денисов, когда стрельцы, топая по

ступеням, взошли на крыльцо, - теперя в съезжую сволокут, а то и драка

зачнется. Пойдем от греха.

Отвязав меринка, Дементий повел его в поводу. Кругом было сине. В

ясном ночном небе висела метлой мутная хвостатая звезда. Дементий

хмуро поглядел на нее, пробурчал что-то, плотнее натянул треух.

У Бориски замерзли руки. Он сунул их в рукава тулупа и плелся

сзади, уставив взор в пустые розвальни. Съездили, называется,

откупились. Ни скоб, ни гвоздей не достали, в торговый ряд не

попали...

Миновали пятиглавый с отдельной колокольней Преображенский собор.

К нему тащились по дороге немногие люди, все больше нищие, убогие.

Юродивый Фомка Немой в рубище - сквозь бесчисленные прорехи виднелось

темное, в струпьях тело - звенел веригами, подпрыгивая, воздевал тощие

язвенные руки, мычал, ворочая белками. Впереди всех широко шагал,

вскидывая здоровенный посох, матерый чернец. На широченные плечи

накинута овчинная душегрейка, ноги в драных улядях. Время от времени

чернец тыкал перстом в небо, где висела хвостатая звезда. (Уляди -

опорки, чаще валяные.)

- Зрите, православные! Зрите знамение гнева и ярости спасителя

нашего!

- У-о-о! - выли нищие, трясясь от холода и страха.

- Всеблагий творец наказует род христианский за многие грехи,

понеже подались вослед врагу господа и пресвятой его матери и

заступницы - волку Никону! - гремел мощный бас монаха. (Понеже -

потому что, ибо.)

- Будь проклят, антихрист окаянный!

- Пес смрадной, ужо взыщется с тебя!

И снова трубил чернец:

- Семь лет, дети мои, голодовать будете, и станет пищей вашей

мох-ягель болотный да кора березовая...

Бориска пригляделся, узнал чернеца.

- Власий! Стой-ка.

Чернец остановился, хмуро посмотрел на помора, наконец признал:

- Эва... Ишь, где оказался.

- Откуда сам-то?

Власий оглянулся на толпу.

- Подите к храму, дети мои, помяните раба божьего Стефана

Вонифатьева.

- Так откель же взялся? - тормошил Бориска чернеца. - Ведь с

Нероновым ушел.

- Не поминай сего человека. Слаб душой оказался отец Иоанн. Да и

какой он к бесу отец! Инок Григорий - вот он кто нынче.

- Какой инок? - удивился Бориска.

- Да ты не слыхал?.. Был Иван Неронов, да весь вышел. Как на

Москву заявились, он к другу своему Стефану Вонифатьеву, духовнику

царскому, на двор. Сховался незнаем. Нас ежедень подсылал ко Кремлю

выведать о Никоне, как да что. Видать, не верил другу-то. Мне такая

жизнь надоела, плюнул я и убрел, куды глаза глядят. А под рождество

покаялся Неронов перед Никоном, смирил его патриарх и постриг в

чернецы... Вонифатьев же помре ноябрем.

- А Евсей где?

- Бес его знает, прости господи. Я сюды возвернулся, сошелся со

старцем одним кожеозерским. Выполняя волю его, брожу по уездам и

волостям, не даю нашей вере угаснуть... И то - стоит Север незыблем.

Ну, спаси тя господь! Чую, свидимся еще, Бориска.

- Прощай, Власий, храни тебя бог!

- Держись веры истинной, парень. Прощай!

Яростно заскрипел под тяжелыми шагами сухой снег. Ушел Власий.

Мимо, матерясь и звеня оружием, стрельцы проволокли питуха. Голова у

мужика со спутанными мокрыми волосами низко висела, и на дорогу капала

черная кровь...


"3"


Не успели захлопнуться за Денисовым двери в сенях, как Пантелей

Поздняков, бурея и без того сизыми щеками, вскочил с лавки, забегал по

горнице взад-вперед, бросился было следом за Дементием, но, добежав до

дверей, остановился, обмяк. Уткнувшись лбом в холодный косяк, поносил

себя последними словами.

"До чего ж погано все получилось. Думал окольными путями

уговорить Дементия вперед других заказов построить крепкую кочмару, да

тот ни с того ни с сего принял все по-своему. И вторая промашка: не

продан товар. Теперь уговору с Денисовым насчет кочмары не быть. И

вроде бы верно сказывал, расписывал перед Дементием, как жить надо, а

все напрасно. Ах, жалость какая! Так нужна кочмара, так нужна...

Другие-то мастера есть не хуже, да важно, что с Денисовым о цене

договориться можно было. Придется, видно, другим кланяться, хоть и

отвык шапку ломать. Надобно судно, надобно, чтоб в богатые края

сибирские выйти, а годика через три махнуть в Москву, записаться в

гостиную сотню... Тьфу ты, угораздило своими руками верное дело

загубить!.." (Кочмара - палубное двухмачтовое морское судно.)

Скрипнув, тихо отворилась дверь, и на пороге предстал монах с

пегой бородой, согнувшийся под тяжестью небольшого короба.

- Мир дому твоему, Пантелей Лукич, - проговорил он, щурясь одним

глазом.

Поздняков отступил на шаг:

- Герасим! Когда успел? Кто тебя здесь видел?

- Дай пройти, чай, не пух гагачий в корзине-то.

Фирсов тяжело бухнул короб об пол. Звякнула на полках и в

поставце посуда.

- Ну? Что молчишь? - подступил к нему Поздняков.

- Не нукай, не запряг! О-ох, спинушка моя бедная, - чернец

выгнулся в пояснице. - О-ох! И за кого ты меня принимаешь, Пантелей

Лукич. Племяш твой ворота открыл только что.

- Не слыхал.

- И хорошо. Стало быть, нешумно въехал.

Герасим врал напропалую. Сидя в подклете, он успел опрокинуть

добрый ковш браги с дедом Захаркой, тестем Позднякова. Дед Захарка,

обычно молчаливый, выкушав бражки, любил рассказывать всегда одну и ту

же историю о том, как холмогорцы осенью тринадцатого года дали от

ворот поворот разным ворам и ляхам-разбойникам. Герасим об этом тыщу

раз слыхал, но пил с дедом терпеливо, потому как тот и другое сказывал

- про дела поздняковские.

Пантелей Лукич, косясь на короб, скликал Егорку и велел передать

кузнецам, чтоб работу кончали.

- И мне можно? - спросил Егорка, блестя глазами.

- И тебе. Брысь!

Егорка исчез, будто его и не было.

- Садись, Герасим, - сказал Пантелей, проходя мимо короба и

тщетно пытаясь сдвинуть его ногой, - садись, святой отец, да сказывай,

как там у вас на Соловках, каково спасение владыки и братии, служите

ли по-новому.

- Некогда лясы точить, - сердито ответил чернец,- давай дело

делать. - Он склонился над коробом, снял замочек и открыл крышку.

- Сколько? - Пантелей обтер о портки разом вспотевшие ладони.

- Два пуда да четыре фунта.

- "Доска"?

- Есть и "доска", а больше кусками.

Поздняков сунулся было в поставец, где на полочке лежала ровная

кучка свечей, но раздумал и, взяв с запечка огарок и засветив его,

заглянул в короб. Рыжими углями вспыхнула в коробе медь.

- Считай, Поздняков, считай, - проговорил Фирсов, - можешь

взвесить, обману нету.

- Знаю я тебя, Герасим, - бросил через плечо Пантелей Лукич, - ты

уж, коли не обманешь, так и не проживешь.

- Нехорошо, недобро говоришь, Пантелей Лукич, - глядя в сторону,

сказал чернец, - доверять должон святым отцам.

- Доверяй, да проверяй. - Поздняков опустил крышку. - Бери-ка

медяшки, волоки в кузню. Да не охай, небось не переломишься.

В кузне медный лом и шведские талеры - "доски" - высыпали на

утрамбованную выжженную землю. Поздняков плотно запер двери и встал к

весам...

- Эх, и гуси вы лапчатые, святые отцы! Ровно двух фунтов не

хватает, - сказал Пантелей Лукич, взвесив последнюю горсть медяшек.

Задрав рубаху, он вытащил кису, отсчитал серебро и протянул Фирсову: -

Держи, Герасим, пять рублев. Цена государева.

У Фирсова закрылся один глаз.

- Может, оно и так, да ты не государь. Нашел дурака! Медью-то

ноне торговать запрещено. Аль не слыхал?

- Слышал, потому и плачу пять рублев.

- Клади обратно или плати десять! - взвился Герасим.

Лицо у Позднякова стало жестоким, глаза выпучились.

- Да ты рехнулся, монах! - рявкнул он и оглянулся на дверь. -

Медь-то нонче, слава тебе господи, выше двенадцати копеек за фунт не

поднималась.

- За пять рублев хочешь все четыреста получить. Ишь ты... А вот

этого не видал? - Герасим сложил кукиш и повертел им перед носом

Пантелея Лукича.

- Сравнил! Те четыреста рублев - деньги медные. Я же серебром

плачу.

- Да ты из этого лома и пять сотен начеканишь.

- Тише! Орешь, как на торжище.

Фирсов не унимался:

- А у нас и есть торжище. Выкладывай десятку, не то заберу товар

и продам хотя бы твоему соседу. Уж он-то из когтей не выпустит.

- Погоди! Куды торопиться? Бери седмь рублев.

Фирсов махнул рукой, опустился на корточки перед коробом и стал

ссыпать туда медный лом.

- Эх, Пантелей Лукич, да рази ж я не ведаю, что на денежки, кои

из этой меди выкуешь, собираешься ты в Сибири мех да рыбий зуб

куплять. В купцы собираешься, а за три рубли удавиться готов. (Рыбий

зуб - моржовый клык.)

Поздняков затряс ладонями:

- Тихо, тихо!.. Головы-то, чай, у нас с тобой одни. Опять, видно,

тестюшка язык распустил. Поил его?

- Жалко старичка.

Поздняков дробно рассмеялся.

- Вот и связал нас черт веревочкой.

- Гнилая та веревочка. Возьму да дерну - и конец.

В руке у Позднякова оказались клещи:

- Ты на что намекаешь, святая образина?

Герасим проворно вскочил, сунул руку за пазуху.

- Но-но-но... Фирсов еще никого не продавал. А медь эту продам,

да не тебе.

- Черт упрямый! На, подавись!

Фирсов тщательно пересчитал деньги.

- Гривенничек недодал, православный.

Поздняков молча сунул в жесткую ладонь чернеца гривенник, оттащил

короб куда-то в темноту. Пыхтя, долго возился с ним. Прятал.

- Любопытно мне глянуть, что за деньги из-под твоего чекана

выходят, - сказал Герасим, когда Пантелей Лукич вернулся весь в пыли и

саже.

- А что на них глядеть. Слава богу, пока еще вам в руки не

попали. Наплакались бы.

- Потому и спрашиваю, чтоб знать, чем они от истинных, от

государевых отличаются. Ну как попадутся мне... Дай поглядеть-то.

Поздняков вздохнул, ушел в самый дальний угол кузницы. Герасим

тем временем снял скуфью, надкусив нитку, оторвал край подкладки и

снова надел скуфью на голову.

Пантелей Лукич принес увесистый мешочек, поставил на наковальню,

развязал. Глазам Фирсова предстали блестящие медные копеечные монеты,

на первый взгляд ничем не отличимые от настоящих.

- Ловко, все как надо, - проговорил чернец и вдруг, сорвав с

головы скуфейку, закрыл ею мешочек, загородил спиной от двери,

зашептал: - Ходит кто-то!

Пока Пантелей Лукич, раскорячившись, выпятив зад, глядел в щель

сарая, Герасим высыпал пару горстей поздняковских монет за подкладку

скуфьи и спокойно надел ее.

- Кто там?

- Нет никого.

Поздняков, вернувшись, убрал мешочек.

- Где же ты их пользуешь? - спросил Герасим, тоскливым взором

провожая мешочек. - И пошто в кузне, а не в избе прячешь?

Пантелей долго не отвечал. В темноте слышалось только сопение и

постукивание каких-то вещей.

- Отвяжись! Не приставай боле, - наконец бросил он.

Герасим развел руками:

- Да это я так... Не боись, тайну твою сохраню.

- И то! Помнишь притчу Соломонову: "Веди тяжбу с соперником

твоим, но тайны другого не открывай, дабы не укорил тебя услышавший

это, и тогда бесчестие твое не отойдет от тебя..."


Пантелеевы слова вспомнил Герасим, когда, приехав на подворье и

уединившись в отведенной для него келье, высыпал на стол фальшивые

деньги. Горькая усмешка скривила его бледные губы.

Везет Позднякову, ох, как везет! А его, Герасима, всю жизнь

преследовали неудачи. Уж такой он невезучий уродился. Другие крадут

сотнями, и все с рук сходит.

...Будучи приказчиком монастырским в Варзужском усолье, он хитро

и тихо продал на сторону выловленную семужку. Никто из своих не ведал,

куда рыба могла подеваться. И все было бы шито-крыто, да по пьяному

делу сболтнул он дьячку, тот и выдал его с потрохами. Как ни отпирался

Герасим, как ни клялся на образах, что никакой рыбы видеть не видывал,

а пришлось возвращаться в обитель скованным. Ну там, конечно,

учинилось наказание - вспомнить тошно. Но архимандрит Илья благоволил

к любимцу, и покатил Герасим опять же в должности приказчика в усолье

Яренское. Повел Фирсов деяния кипучие в усолье, однако уже не мог

равнодушно смотреть на доходы монастырские, поступавшие от церквей, с

промыслов и оброков. "Семь бед - один ответ", - решил Герасим и, не

раздумывая больше, запустил руку в казенную мошну, взял "пригоршню

малую", да оказалось в этой "пригоршне" как на грех - ни много ни мало

- пятьдесят рублев. Кончилось все битьем на "козле", и дал себе слово

Герасим никогда боле не красть казенного. Стал пытать счастья среди

братии. У старца Исайи стянул сто двадцать рублев да еще его же и

обвинил в незаконном присвоении тех денег с мельничного сбора. Не

помогли пылкие обличительные речи - снова выдрали Герасима. Но - лиха

беда начало - страсть к чужому добру не унималась, а разгоралась пуще.

Тихим обычаем украл он у келейного брата Нектария семьдесят рублев, у

черного попа Игнатия, пока тот рот разевал, двадцать рублев уволок...

И били его и смиряли жестоким наказанием, но уж такой был Герасим

Фирсов - книгочей, ярый поборник древнего богослужения, сочинитель

"Слова о кресте", - что не могли остановить его никакие жестокости. И

все ж терпелся он в старцах соборных, и щадил его архимандрит Илья за

книжность и хитроумие... (Осужденного привязывали к доске на ножках и

били батогами либо плетью (в монастырях).)

И сидел ночью морозною Герасим в курьярецкой келье и гадал,

как-то обошлась его проделка с полуслепым старцем больничным

Меркурием: всучил он Меркурию за медный лом вместо денег кружочки, из

белого железа самолично вырезанные...


"4"


Архимандрит Илья полулежал в кресле, запрокинув голову, и горячая

волна печного жара обдавала худое костлявое тело. Из печки с треском

вылетали раскаленные угольки. Жадно пожирая поленья, гудело,

бесновалось пламя, и чудовищная тень отца Ильи вздрагивала на багровой

стене. Холщовые штаны архимандрита закатаны до колен, у ног - корытце

с горячей водой. Сидящий на корточках служка больничный макал в воду

полотенце, рывком расправлял его и прикладывал к желтым ступням

настоятеля.

Тепло размеряло, клонило в дрему, но мешал ножичек, которым

служка срезал и скоблил размягченные мозоли. К тому же в голову лезли

беспокойные мысли.

...Осенью после Покрова с величайшим бережением доставили в

монастырь богослужебники новой печати и суровый патриарший наказ

пользовать их в церковной службе. Приняв их, отец Илья почувствовал

себя как на острие ножа. С одной стороны, чтобы не накликать беду на

себя, он не прочь был распорядиться начать новое богослужение. А что

делать? Неронов не выстоял, хоть и покровителей у него хватало, и

каких! Но лишь попадала на глаза подпись - "Великий Государь и

Патриарх всея Руси Никон", рассудок уступал место гневу. Архимандрит и

раньше недолюбливал Никона. С того часа, когда был отец Илья поставлен

игуменом соловецкой обители и вместе с саном ощутил всемогущество

власти, стал он воспринимать оказываемые ему почести как нечто само

собой разумеющееся. С той поры, уж если он кого и просил, то лишь

самого государя. С той поры другие просили у него. Но гордец Никон,

нищий кожеозерский пустынник, при встречах держался наравне, не

выказывая почтения. А потом... Потом каждый шаг Никона к вершине

духовной власти вызывал у отца Ильи уже не досаду, а ненависть к

удачливому мордовскому смерду. И даже титул архимандрита,

выхлопотанный Никоном, принял он без особой радости и смотрел на него,

как на подачку. Будучи человеком неглупым, догадывался он, что за этим

следует ожидать событий куда более важных, чем вывоз мощей святого

Филиппа в Москву. И вот как гром с небес указ о новом богослужении.

Хаос! Содом и Гоморра! Но и тут отец Илья не потерял головы. Невидимый

червь подтачивал отлаженное монастырское хозяйство, и это беспокоило

больше всего. В конце концов было отцу Илье все равно, по каким книгам

служить молебны. Однако ему было ясно, что виновник хозяйственных

невзгод - патриарх, и любая борьба с ним на пользу обители...

Велел он тогда казначею прибрать присланные книги в казенную

палату да запереть покрепче. Служба в храмах шла по-старому. Вместе с

тем настоятелю было хорошо известно - на примере других епископов, -

как поступает патриарх со своими противниками. Над головой сгущались

тучи. Повсюду шныряли доброхоты Никоновы, и уже за почетный прием,
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   21




Похожие:

Владимир Александрович Толмасов iconУчитель русского языка и литературы – Лазарев Владимир Александрович, вторая категория
Учитель русского языка и литературы Лазарев Владимир Александрович, вторая категория
Владимир Александрович Толмасов iconФорма №14
Кандидат Зенков Владимир Александрович Асбестовское отделение№1769 Сбербанка России №40810810016390086866
Владимир Александрович Толмасов iconЕлена Николаевна Мычко Владимир Александрович Беленький Ваша собака-телохранитель
Книга предназначена для собаководов-любителей и специалистов-кинологов
Владимир Александрович Толмасов iconВладимир I святой 980-1015 г г
В древнерусских былинах Владимир выведен под именем «Владимир Красное Солнышко» иописан с большой любовью
Владимир Александрович Толмасов iconОтчет о поступлении и расходовании средств избирательного фонда кандидата
Кандидат: Каменских Владимир Александрович, Счет №40810810816390086752 в Асбестовском отделении №1769 Сбрбанка России. (Фио кандидата,...
Владимир Александрович Толмасов iconКонкурс «Виртуальное путешествие»
Брезгин Николай Иванович, Денисенко Евгений Денисович, Капанадзе Миран Фридонович, Корзников Владимир Сергеевич, Леонтьев Кирилл...
Владимир Александрович Толмасов iconПриказ по моу «Куровская средняя общеобразовательная школа №6» 25 сентября 2007 №91 «Об утверждении состава шус». Утвердить список членов Управляющего совета в следующем составе
Сухов Владимир Александрович – депутат Совета депутатов Орехово-Зуевского муниципального района
Владимир Александрович Толмасов iconВести из спортивной школы. Летний отдых
С детьми работают три тренера-воспитателя это Абрашкин Евгений Николаевич, Бежуткин Владимир Александрович и Кудряшова Татьяна Владимировна....
Владимир Александрович Толмасов iconЮрий Александрович Никитин Князь Владимир
Святослава. Братьев называли княжичами, его же – рабом. Но увидев в Царьграде принцессу Анну, дочь византийского императора, он решил...
Владимир Александрович Толмасов iconДокументи
1. /Владимир Титов Владимир Путник. Часть третья Паук сновидений.doc
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©lib2.podelise.ru 2000-2013
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы